– Верно ты тогда угадал. И пожар его рук дело, и Филиппа Самохина, которого курьером посылал, он зарезал. Тот, само собой, и подумать не мог, что его свой же ножом в спину… А когда про тебе спросил, Палкин, про подземелье-то и поведал. Потом расхохотался так зловеще, и прошипел, что от Ахмеда еще никто живым не возвращался. А если, мол, ему жизнь гарантируют, то дорогу покажет… Само собой, пришлось с соглашаться. Путь-то он и впрямь показал. Однако, сука, перед самым тайным домом Подосинского с дрожек дернул. Пришлось стрелять, иначе бы утек.
– Попал? – насмешливо приподнял я бровь.
– Попал, – тяжко вздохнул Селиверстов. – Наповал.
Дрогнувшим голосом я задал давно вертевшийся на языке вопрос:
– А с Подосинским как? Взяли?
Околоточный поскучнел.
– Улизнул полковник, гнида скользкая… Правда, тоже недолго на воле погулял.
– Попался таки, сволочь? – я аж приподнялся на кровати.
– Да какое там, – в отчаянии рубанул кулаком воздух околоточный. – Лишь труп выпотрошенный мне достался. Аккурат на том самом месте, где ты ухажера мадмуазели Прохоровой нашел. Помнишь?
Кивнув головой, я задумчиво почесал в затылке и спросил, заранее зная ответ:
– Следы звериные рядом были?
– А то как же, – Селиверстов скривился, словно раскусил лимон. – Все в точности как в прошлый раз. Мертвец, следы и никаких зацепок… Впрочем, мне это уже не интересно. Намедни Бибаев к себе вызывал. Приказал никуда носа не совать и крепко-накрепко язык за зубами держать. Иначе пригрозил самого в острог упечь. Дело-то замяли и этого упыря Подосинского с почестями погребли, как героя… Вспоминать противно… Вот такие дела, Степа…
Пошедшее было вверх настроение, стремительно испортилось. К тому же невыносимо разболелась голова. Я сполз вниз и прикрыл глаза.
Околоточный вернулся в кресло и вдруг хлопнул себя по лбу:
– Забыл совсем тебя напоследок порадовать. Обидчика-то твоего, Ахмеда, я тепленького спеленал, прямо у стола пыточного.
Я приоткрыл один глаз:
– Допросил хоть?
– Пытался, – он в сердцах шлепнул ладонью по подлокотнику. – Только туп он оказался, что твоя пробка. Двух слов связать не смог. Пришлось с ним обойтись, как сто лет назад с волжскими разбойниками поступали. Слышал когда-нибудь?
У меня открылся второй глаз:
– Нет, не приходилось?
Селиверстов плотоядно ухмыльнулся:
– О! Это была замечательная казнь. Кувалдой под ребра забивался железный крюк, и тело, наподобие говяжьей туши, подвешивалось на столб … Вот похожий крючок я у него в орудиях для истязания и нашел. Тут уж сам Бог велел… Как же это ублюдок верещал, как рыдал. Даже обмочился со страху.
По мере продолжения рассказа лицо околоточного каменело.
– Во время обыска подземелья под пыточной еще один этаж обнаружился. Туда трупы скидывали. Ох, и крысы там, – он развел ладони, показывая размер, – с мелкую собаку ростом. Я Ахмеда в нем подвесил… Раздел до гола, пятки разрезал, чтобы крови поболе лилось, и оставил.
Полицейский закурил и, предваряя вопрос, заговорил снова;
– Бибаев приказал вход в подземелье замуровать и всем про него забыть. Так что, Степан Дмитриевич, о кровожадном азиате ты больше не услышишь.
– Знаешь, Петр Аполлонович, – в тон околоточному ответил я, – вот по кому-кому, а по нему плакать, точно не буду. Собаке собачья смерть… А во всем остальном просто беда. Несмотря на потраченное время, силы и даже здоровье, остались мы с носом. Так и не сумели добраться до режиссера спектакля. Обидно.
Селиверстов удивленно уставился на меня:
– Ты считаешь, не Подосинский главным был?
Я снова приподнялся в кровати:
– Конечно не он. Ты сам посуди, зачем его сюда понесло? Мне, что ли решил отомстить?.. Так это чушь полная.
– Чушь, – согласился околоточный.
– А шел сюда Подосинский к своему хозяину за помощью. А тот, пользуясь случаем, обрезал концы. И мы теперь… Хотя, уже не мы, – я с хитрецой прищурился на Селиверстова. – Тебе же Бибаев запретил этим делом заниматься…
Околоточный возмутился:
– Да шел он лесом, твой Бибаев! Запретил он мне, понимаешь! А я прям так и послушался!
– Так ты же сам только говорил, что тебя ничего больше не интересует, – продолжал я дразнить полицейского.
Селиверстов обижено надулся и пробурчал:
– Мало ли чего в запале не скажешь. Ты ж меня знаешь, ни за что не отступлюсь, пока до истины не докопаюсь.
– Увы, истина в том, – невесело вздохнул я, – что нам опять придется начинать сначала. Пока можно более-менее точно предположить только одно – тот, кого мы ищем, где-то рядом. Может так статься, под самым носом… Ладно, даст Бог, разберемся.
Околоточный промолчал, и повисла долгая пауза. Потом он хлопнул себя по коленям, поднимаясь из кресла.
– Пойду я. А то вон совсем тебя замотал. Надолго не прощаюсь, днями загляну, – и, пожав мне руку, вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь…
Но ни на следующий, ни через день, ни через два, Селиверстов не появился. Я же, только на третьи сутки, после того как пришел в себя, смог самостоятельно спуститься в столовую. Однако стоило мне, вернувшись прилечь после завтрака, как в дверь едва слышно поскреблась, а затем, не дожидаясь приглашения, юркнула Мария Прохорова.
