Прабодхан медленно расхаживал по комнате, молчаливый, но готовый в любую секунду заговорить. Его строгий синий кафтан был запылён, тюрбан, аккуратный и простой, всё же не был таким идеальным, как всегда. Тут же, на софе цвета слоновой кости, полулежала его старшая жена, Рашми. Красивая, словно совсем юная девушка, соблазнительная в своей покорности. Она улыбалась, глядя с одинаковой нежностью на мужа и на годовалого сына у него на руках.
Прабодхан взъерошил волосы на крохотной головке ребёнка, гадая, будут ли они курчавыми, как у него, или прямыми, как у матери.
— Я боялся, что они отважатся на очередную провокацию пока Он здесь, — заговорил, наконец, хранитель. И голос его, обычно властный и уверенный, прозвучал бесцветно и глухо, как у уставшего старика. — Но теперь уже Фаахан ждёт несколько спокойных лет. Да и по всей стране разлетится весть.
— Надеюсь, так и будет, господин.
— Будет. Ответить ещё жёстче едва ли возможно. Кровь пенилась в водостоках, пало не меньше двух тысяч ирвилитов.
Рашми не повела и бровью. Она знала, что мужа не зря прозвали Палачом. Знала, что такая слава полезна, почти необходима… совершенно правдива. И не важно, какой он на самом деле.
— Я благодарю всех богов, что родилась всего лишь женщиной, — она говорила очень чётко, но тихо. Только для него. — Могу просто жить, быть собой и отдаваться целиком тому, для чего пришла в этот мир. Власть раздавила бы меня. Ответственность за детей — вот моя вершина. И большего я бы не вынесла.
Прабодхан мягко улыбнулся любимой жене. Она была его главным советником вот уже больше пятнадцати лет, через семью отца обладала огромным влиянием в торговых кругах и умела усмирить спесивых жрецов до того, как они успевали создать проблемы. Сильнейшая после него, хоть в слух этого и не говорили.
— А разве есть что-то важнее детей? — спросил хранитель, возвращая потеплевший, полный понимания взгляд.
При этом невольно возвращаясь в мыслях к жуткой ночной бойне, оставившей в памяти глубокие кровавые борозды.
Кто знает? Кто знает, мог бы я предотвратить это, если бы месяц назад казнил всех замешанных, глав знатных семей ирвилитов и старейших жрецов их проклятой касты? Да, наверняка… Но неуместная мягкость вынудила пощадить лишние дюжины голов тогда. Эта же слабость убила тысячи сегодня. Какая глупость…
Лёгкая текучая мелодия, игравшая в соседних залах, чуть изменила ритм. Мягкие струны вздрагивали быстрее, переливы свирели стали немного выше. Все знали, что из столицы к Прабодхану прибыла старшая жена, а значит, прерывать его нельзя ни докладом, ни просьбой, ни даже самыми срочными делами и известиями. Только музыка могла испросить аудиенции достаточно почтительно, чтобы не разъярить безжалостного Палача.
На выходе из малых покоев, у подножия широкой мраморной лестницы, ждал статный, крепкий молодой человек. В полных латах иноземного, карского образца и при оружии. Левая рука его покоилась на эфесе висевшей у пояса тяжёлой сабли, но в том не было и тени воинственности или сухой надменности. Встретившись взглядом с хранителем, он поёжился. И смутился ещё больше от того, что Прабодхан, конечно, это заметил. Не было вообще ничего, что бы не подмечали эти острые, проницательные глаза. Такие же чёрные, как у него самого.
— Всё исполнено, господин. Дома бунтовщиков сровняли с землей, их скот уничтожен, их сады выкорчеваны и сожжены за границей города. Тела сожжены на тех же кострах. Сочувствующих пустили под нож и жгут там же.
Повисла пауза. Казалось — тяжёлое молчание длится вечность, хотя прошло всего несколько секунд.
— Почему ты здесь? Говоришь — всё исполнено, и тут же прибавляешь — жгут… — синий тюрбан хранителя чуть склонился, как всегда, когда он опускал взгляд, стараясь не смотреть исподлобья. — В твоих отрядах не нашлось другого гонца? На месте больше не за чем следить?
Юноша нервно сглотнул, подавившись невысказанными извинениями. Сейчас он проклинал собственную глупость, свою несамостоятельность и позорную брезгливость. Куда лучше было смотреть на обугленные трупы, чем в эти чёрные, как у него самого, и в тоже время — совершенно другие глаза.
— Иди. Делай, что должно, сын.
Сочленения брони лязгнули при излишне резком, неловком поклоне. Торопливые шаги отчётливо слышались сквозь спокойную, текучую мелодию, так и игравшую в соседних залах.
Прабодхан неслышно вздохнул, повернулся на месте и, ступая как можно тише, чтобы не разбудить своего младшего сына, вернулся в покои. Он склонился над колыбелью, и протянул было руку, собираясь снова погладить торчащие чёрные волосы… но так и замер, провалившись взглядом в никуда.
— Не тревожься, мой господин. С этим пока можно не играть, — Рашми улыбнулась, невинно и кротко, держа в руках маленького деревянного слонёнка. — Пусть спит. Расскажи мне. Здесь, в этом городе… в этом дворце так тихо, что начинаешь скучать.
