Она совсем не была молодой, да и не пыталась молодиться. У нее были седые, совсем белые волосы, красиво уложенные в элегантную короткую стрижку. Ясные черные глаза, умело наложенный макияж в пастельных тонах. В изящных ушах сверкали камушки — я определила небольшие бриллианты. Ее изящную, совсем тонкую фигуру облекал черный брючный костюм. Белая блузка красиво подчеркивала ее белые волосы. Одета она была невероятно элегантно и совсем не дешево, что быстро определил мой наметанный на тусовках с Сафиным глаз. Ей было приблизительно 60 лет. Но даже в своем возрасте эта женщина казалась очень красивой. Должно быть, в молодости она просто сводила с ума.
Шаги приближались. Еще раз приложив палец к губам, женщина с молниеносной скоростью вскочили с моей кровати и скрылась за какой-то боковой дверью справа, за которой я угадала ванную. Дверь палаты открылась, и на пороге появился врач.
Врач не понравился мне с первого взгляда. Подойдя ко мне, он буквально вздохнул с облегчением, которое даже не удосужился скрыть.
— Ну слава Бога, очухалась! А то тут всех на уши своей глупостью поставила! Скажи спасибо своему дружку, что здесь очухалась, а не в психушке! Мы таких, как ты, сразу в психушку отправляем. Моя бы воля, гнила бы ты там до конца своих дней. Но твой дружок крепко тебя любит. Отвалил за тебя целое состояние. Любит. Не пойму только, за что.
Он потрогал капельницу, поднял вверх и сразу отшвырнул мою левую руку — боль была такой жуткой, что я едва не закричала.
— Ага, больно? А обезболивать не буду! Специально не буду! Так тебе и надо. Лежи и чувствуй, какую глупость ты выкинула. Вот пусть болит. Скорее до ума дойдет. Через день разрешу тебе вставать.
С этими словами врач вышел из моей палаты, громко хлопнув дверью. Из ванны тут же вышла женщина и вернулась к моей кровати. Она улыбалась.
— Не обращай внимания на этого хама! Он ничего не знает о твоей жизни. А я знаю всю правду и безмерно горжусь тобой.
— Какую правду ты знаешь? — вырвалось из меня. Я не знаю даже, почему обратилась к ней на «ты». Я только чувствовала рядом с этой женщиной какую-то странную свободу и спокойствие. Меня словно успокаивало ее присутствие. И я снова выпалила.
— Если ты знаешь правду, ты — ангел?
— Ангел, — без тени улыбки, слишком серьезно сказала она, — твой. Я твой ангел, который теперь будет отвечать за твою жизнь. Но, к сожалению, я пришла слишком поздно.
— Другого выбора у меня не было.
— Я знаю, — женщина кивнула, — Послушай, у нас очень мало времени. Никто не должен знать, что я была здесь. Если хочешь жить, никому не говори о моем появлении. Особенно Василию.
— Что? — обмерла я.
— Василий не знает, что я здесь. Он не знает, что я прилетела в страну. Но как только я узнала, что произошло с тобой, тут же села в первый же самолет. Я приехала тайком. И сохранить эту тайну в твоих интересах. Только так мы сможем тебя спасти. И, конечно, спасти Василия. Я для этого приехала тоже.
— Спасти… Василия…
— Ты… ты… — я начала кое-что понимать, — кто же ты?
— Сильвия. Сейчас меня зовут именно так. Но когда-то давно меня называли Светланой. Тебе знакомо мое лицо? Посмотри внимательнее. Он очень похож на меня.
До боли, до рези в глазах я уставилась в ее лицо, не веря себе. Наверное, это был оптический обман зрения. Или не обман? Я закричала:
— Нет! Это какая-то глупая шутка! Я не хочу это видеть! Уходи! Его мать умерла в тюрьме!
— Не умерла, как видишь, — она горько усмехнулась, — я вышла из тюрьмы. Но не скрою, я очень много раз хотела умереть, сделать с собой то, что сделали с тобой.
— Со мной никто ничего не сделал. Я сама.
— Нет, — она печально покачала головой, — не забывай, я знаю всю правду. Он действительно мой сын.
— Если Василий твой сын, почему ты сломала жизнь собственному ребенку? Почему ты допустила все это? Почему ты его искалечила? Да ведь это тебя нужно было убить! Почему ты не умерла в тюрьме?
— Выжила. Успокойся. Иначе кто-то прибежит на твои вопли, и мы не успеем поговорить. Тогда ты и Василия не спасешь, и сама погибнешь. Ты ведь знаешь, что его собираются арестовать со дня на день? Они не знают все, что он сделал, но у них есть информация по двум-трем убийствам. Этого достаточно и для ареста, и для обвинения.
— Ты… знаешь?! — от ужаса я перешла на шепот, — ты знаешь, что он делал?
— Все. Абсолютно. Я была одна в этой борьбе. Теперь у меня есть ты. Женщина, которая так сильно любит моего сына, что предпочла ради его спасения смерть.
Я потеряла дар речи. Молча уставилась на нее, и все продолжала смотреть. Она же стала очень грустной. Но грусть совершенно не портила ее красоты.
