Все тончайшие грани человеческой психологии Форс чувствовал, как никто другой. И с некоторых пор решил действовать на будущего отца своего будущего внука не так, как прежде. Прямое давление на Антона, рассудил Форс, не даст желаемых результатов. А вот если воздействовать через Тамару… Адвокат хорошо понимал, что никто не имеет на парня такого влияния, как она. Да и дело иметь с неглупой бабой как-то проще, чем с ее взбалмошным и капризным сынулей.
И Тамара, может быть, первая во всем городе понявшая своим женским чутьем, что Форс — это уже нечто большее, чем просто адвокат, и ссориться с ним опасно, стала обрабатывать сына. Раз за разом внушала она Антону то, насколько солиднее выглядит крупный бизнесмен, когда у него есть семья. И, конечно же, то, насколько выгодно со всех сторон породниться с Форсом. И что, вообще, с какой стороны ни смотри, как только он станет женихом Светы — все их дела пойдут на лад.
Не зря Антон был сыном своей матери. Из всех ее слов он усвоил главное.
И гордо провозгласил:
— Мама, я согласен.
У Тамары все внутри замерло. Неужели? Неужели она уговорила своего любимого, но такого строптивого Антошу?
— …Я согласен изображать пылкого влюбленного жениха. Но учти — всерьез обзаводиться семьей сейчас в мои планы не входит. Видимо, это у меня в генах по мужской линии, а, мам?
Что оставалось измученной матери? Она со всем согласилась.
— Ну вот и договорились, сынок. Теперь надо подумать, как заставить Свету поменять о тебе мнение.
— Да, я, наверное, не умею обращаться с беременными. У них там, по-моему, что-то с головой происходит.
Тамара улыбнулась.
— С головой у них все в порядке. Просто любая беременная женщина всегда зациклена на своем будущем ребенке… Постой, так именно на эту ее кнопочку тебе и нужно надавить!
Лицо Антона изобразило немой вопрос.
— Не понимаешь?.. Объясняю. Вот ты хочешь помириться со Светой? — спросила Тамара.
— Да.
— А она — будущая мать, и будущий ребенок — для нее самое главное в жизни…
Антон хлопнул себя полбу, чмокнул маму в щечку, отчего та расплылась в счастливой улыбке, и бросился по магазинам.
Не прошло и часа, как он сидел перед запертой Светкиной дверью. Перед Антоном стояла детская коляска, доверху набитая игрушками от маленьких погремушек до громадных мягких собак и мишек.
Возвращаясь домой, Света меньше всего ожидала увидеть такое плюшево-звериное стадо и только потом заметила за ним Антона.
— Привет! — очень просто сказал Антон. Света не смогла сдержать улыбку.
— Привет. А это что?
— Ну а как ты думаешь?
Света улыбалась все больше и больше. Антон улыбался ей в ответ. И даже набитые поролоном зверушки, казалось Свете, тоже включились в эту симфонию улыбок.
Представления в театре были отменены. Настроение у всего табора после расстроенной свадьбы было такое же черное, как шевелюры всех пятерых деток Розауры.
Скрепя сердце, Бейбут поехал к Баро — надо было все же поговорить с несостоявшимся родственником. Тем более что тот, как-никак, оставался цыганским бароном — главой всего рода.
Миро ждал отца в таборном шатре. Наконец, вернулся мрачный, как туча, Бейбут.
— Ну? Что сказал Баро? — спросил сын отца.
— А как ты думаешь, что он мог сказать мне хорошего?
Миро присел рядом с отцом.
— Он не захотел с тобой разговаривать?
— Ну почему? Мы с ним хорошо поговорили. Как старые друзья, которые стали почти врагами, — ответил Бейбут с горькой усмешкой.
Миро поник головой.
— Все, сынок, нам здесь больше делать нечего. Мы снимаемся и уходим из города.
— Вот так сразу?
— А ты думаешь, после того, как ты отказался от Кармелиты прямо во время свадьбы, мы можем оставаться здесь еще хоть один день?
— Отец, но это похоже на бегство.
— Бегство и есть. Надо побыстрее уезжать из этого проклятого города…
Ничего, в дороге все быстро забудется!
— Значит, опять дорога?
— Да, опять дорога, воля, солнце и высокое небо над головой.
— Но ведь и в дороге не всегда светит солнце. Иногда идет долгий холодный дождь.
— Я тебя не понимаю, Миро. Ты что, не хочешь уезжать?
— Не знаю, папа. Здесь остается Кармелита.
— Что?! Пойми, Кармелита для тебя больше не существует. И я не хочу, чтобы ты расстраивался. Завтра уходим. Давай собираться!
И Бейбут пошел поднимать табор, а Миро поехал забирать вещи из театра.
Палыч зашел к Максиму. Поздоровался, помялся у входа и все же решился спросить.
— Максим, а что у вас со Светой? Опять поссорились?
— Да нет, Палыч, мы не поссорились.
Палыч было улыбнулся, но Максим не дал старшему другу обрадоваться.
— …Мы расстались, Палыч.
И тут Максима прорвало. Он рассказывал Палычу все, что скопилось в душе, все, что наболело на сердце, все, что мучило и не давало покоя.
Старик сидел рядом, плечо к плечу, и только вздыхал. Наконец тихо спросил:
— Стало быть, теперь ты потерял их обеих? То были две, и ты метался между ними. Теперь — ни одной.
— Палыч, а двух-то и не было никогда. Что Светка? Светка — это, прежде всего, друг, а не женщина…
— Слава Богу, она тебя не слышит.
— Так она все знала с самого начала.
— Как же это? Она с самого начала знала, что ты все время мечтаешь только о Кармелите?
