— Родила, родила! Девку! — торопливо и озабоченно говорил он, занятый уже явно какими-то своими, более важными мыслями. — Я о другом! Куда ты, парень, забрался! В самое пекло! Тебя тут же расстреляют.
— А я рисковый, — спокойно сказа Кольцов. Он уже понял, от Слащёва ничего плохого ему ждать не следует. — Ты вон — рискнул, и живой!
— Что мы тут, на улице, стоим! — окончательно убедившись, что это именно он, тот самый комполка, который в ту ветреную ночь спас под Корсункой их двоих. Нет, их троих!
Он схватил Кольцова за руку и повел его к своему домику. И при этом он ворчливо выговаривал Кольцову:
— Я тогда шел на самоубийство. У меня иного выхода не было. Жена дитя носила. А ты-то зачем сюда?
— Я — к тебе. Правда! К тебе!
— Кому я нужен, отставной генерал, подчистую уволенный, лишенный всех наград и званий?
— Я все это знаю.
— Откуда?
— Книгу твою читал «Требую суда общества и гласности». Там читал. В Москве.
— Скажи, куда долетела! — удовлетворенно сказал Слащёв и тут же спросил: — Ну, и как?
— Вполне достойная книга. И честная.
— Брешешь небось.
— Не умею.
— Ладно, поверю. Ну, и зачем я вам?
Кольцов посмотрел вокруг:
— Давай где-нибудь в уютном месте спокойно поговорим.
— Хорошая мысль! У меня вон там хорошее место. С видом на Золотой Рог — указал Слащёв на беседку в конце двора. И тут же закричал: — Пантелей! Мустафа!
Из домика вышел старый денщик.
— Ну, чего раскричались! Дитя разбудите!
— Неси сюда дитя. Он не видел Маруську! Я его в крестные отцы упрошу!
— Так уже ж крестили. Генерал Соболевский — крестный батько. Забыли?
— У моей дочки будет два крестных батьки!
— Два не положено!
— Меньше разговаривай! Неси Маруську! — и тут же крикнул вышедшему во двор хозяину: — Мустафа! Чаю и что там?.. Шербет, пахлаву, курабье! Все неси! У меня дорогой гость!
— Насчет дорогого гостя не очень распространяйся, — попросил Слащёва Кольцов.
— На моей территории ничего не бойся! — продолжал возбужденно распоряжаться генерал. Заметив, что Пантелей вынес самодельную колыбельку, он бросился к нему, сгреб девочку на руки, поднес к Кольцову: — Гляди, кого ты тогда спас! Мария! Маруся! Мама Руси!
Девочка, видимо, уже привыкла к таким отцовским нежностям. Она не плакала и даже ничему не удивлялась. Лишь с интересом водила своими глазенками по сторонам и что-то говорила на только ей понятном языке.
На столе в беседке появились различные турецкие сладости, кувшин с крепко заваренным чаем. Марусю угостили шербетом и унесли в дом. Мустафа спросил, не нужно ли еще что и тоже удалился. Они остались одни. Разлив чай по стаканам, Слащёв сказал:
— Если имеешь что сказать, говори. И не бойся, тут нас никто не услышит.
— Ты ведь уже понял, я не из робкого десятка. Вопрос такой: домой, в Россию, хочешь?
— Мимо! — коротко сказал Слащёв.
— Не понял.
— Есть вопросы, на которые я не хочу и не буду отвечать. Этот — один из них.
— Война кончилась. ВЦИК объявил амнистию.
— Я хорошо помню, что ты для меня сделал. И хотел бы тебе поверить. Но не будем друг друга обманывать: она на меня не распространяется.
— Она распространяется на всех.
— Я — «кровавый генерал». Сам читал в ваших листовках.
— Война кончилась. Если вернешься с добрыми намерениями, эта амнистия распространяется также и на тебя.
— Война не кончилась, и такое не забывается, а значит — и не прощается.
— Я говорил о тебе с Дзержинским. Я тебе гарантирую, ты можешь мне не верить. Но тебе гарантирует прощение Дзержинский.
— Это — слова. Не всем словам можно верить.
— Что тебе нужно? Письмо Дзержинского?
— Над ним есть Троцкий.
— Я полагаю, на эту тему Дзержинский говорил с Троцким.
— Троцкому я много перца за штаны насыпал. Не простит.
— Я не рискнул бы отправиться к тебе, если бы не был уверен, что тебе нечего бояться.
— Я знаю, что ты веришь им, иначе не отправился бы ко мне. Но, по-моему, это мышеловка. Троцкий — человек мстительный. Он не забывает обиду, — и после долгого молчания Слащёв спросил: — Ну, скажи, зачем я им? Им Врангель нужен. Почему они не послали тебя к нему?
— Потому что он мне не поверит, и потому, что у него есть какой-то уголок, кроме России.
— Думаешь, у меня нет?
— Нисколько не сомневаюсь, что нет. Иначе ты не сидел бы здесь.
— Логично, — согласился Слащёв. — Давай начистоту! У меня семья: жена, дочь. Ну, вернусь я в Россию. И что? Я всю жизнь воевал. Но в вашу рабоче-крестьянскую меня не возьмут. Ничего другого я не умею. Скажи, каким способом я смогу заработать у вас там семье на кусок хлеба?
— Не пропадешь ни ты, ни твоя семья.
— Это, опять же, слова. А я гордый. Я далеко не на каждую работу пойду. У меня неуживчивый характер. Меня нельзя унижать. Униженный, я делаю много глупостей. Порой непростительных.
— Не исповедуйся! Я не священник, — улыбнулся Кольцов. — Я сказал то, во что верю. А тебе решать.
Вроде бы исчерпан разговор. Но уходить не хотелось, и он понял, почему: к ним ни разу не вышла жена. А ведь он спас тогда и ее. Почему она не вышла? Почему Слащёв ее ни разу не окликнул, не позвал?
— Нескромный вопрос, — сказал он Слащёву: — Я ухожу, но так и не поздоровался с твоей женой.
