Мелькали за окном вагона скромные серые дома, потом вагон долго мчался в темноте туннеля, и на свет он выскочил в совсем другом мире: это был район Пера. Время от времени он замечал на отдельных домах флаги. На эти флаги он насмотрелся там, в заливе Золотой Рог. И здесь они тоже! Их вывесили посольства на своих домах.
Посольство, вот что ему нужно! Итальянское посольство!
Кто-то из пассажиров фуникулера подсказал Слащёву, где ему выйти. И вскоре он уже разговаривал с двумя господами: итальянским консулом и его переводчиком. Русские переводчики появились в консульствах с тех недавних пор, когда в Турции появилось много русских, сопровождающих русскую армию, покинувшую поначалу Новороссийск, а затем и Крым.
Ни на что не рассчитывая, Слащёв пробился к консулу. Консул сказал, что он рад бы помочь прославленному генералу. Но консульства — учреждения, в которых царит рутина.
— В данном случае я говорю о рутине в положительном смысле, как о незыблемом порядке. Мы не можем сделать быстрее то, что не можем сделать быстрее, — сказал консул. — Визы для вашей семьи будут готовы через неделю. Если я очень постараюсь: через семь дней.
— Мне некогда ждать. Мне они нужны сегодня. — сказал Слащёв.
— Увы! — ответил ему консул. И они попрощались.
В коридоре Слащёва догнал переводчик:
— Господин генерал! Все не так безнадежно! Господин консул советует вам обратиться в Репатриационную комиссию Лиги Наций.
— Что это за зверь? — спросил Слащёв.
— Это Комиссия по делам военнопленных и беженцев. Называется Комиссия «Помощь Нансена», — объяснил переводчик. — Это совсем рядом. Буквально в квартале отсюда.
Минут через двадцать Слащёва уже принимал представитель Комиссии, корреспондент английской «Таймс» господин Колен. Высокий, сухощавый, с квадратной челюстью, он торопливо вошел в кабинет и затряс руку Слащёва:
— Очень, очень раз вас снова видеть!
— Я тоже. Но скажите, какими судьбами вы здесь? — удивился Слащёв. — Насколько я помню, вы — журналист. И вдруг: офис, Комиссия Нансена?
— Ничего странного. Общественная нагрузка. Можно назвать это служением или благотворительностью. Сюда попал только потому, что знаю русский язык, — и напомнил: — Мы с вами давно и хорошо знакомы. Помнится, я фотографировал вас в Харькове на банкете. Вас представлял тогда Антон Иванович Деникин.
Они, действительно, были давно знакомы. С лета девятнадцатого, и с тех пор несколько раз мельком встречались.
— А фотографий ваших у меня нет, — упрекнул Колена Слащёв.
— Нехорошо. Будем понемножку исправляться. Оставьте мне свой адрес.
— Адрес? — удивленно переспросил Слащёв. — Знаете, а у меня никогда не было адреса.
— Но вы же куда-то собираетесь ехать?
— В Италию, в Анкону, — и затем Слащёв пояснил. — Нет-нет. Я не еду. Только жена и дочь.
— А вы?
— Я не сейчас. Несколько позже. Понимаете, русские постепенно покидают Турцию.
— Правильное решение. Еще полгода — и Константинополь сильно опустеет. Европа принимает не только русских, — и затем Колен спросил: — Так вы хотели бы в Италию?
— Да. В Анкону. И как можно быстрее.
— У нас с вами разное понимание слова «быстрее». Через неделю мы отправим комфортабельный пароход. Места пока есть.
— Мне нужно сегодня. Ну, на крайность, завтра, — сказал Слащёв.
— Что так срочно?
— Я должен уехать в командировку, она может затянуться. Я не хочу оставлять жену и дочь в одиночестве.
— Понимаю. Но, к сожалению… — Колен, разговаривая, рылся в своих папках, что-то искал. — Завтра ничего нет. Послезавтра в Равенну отправляется грузо-пассажир. Он взял восемь человек. Есть одно свободное место.
— Дочь совсем маленькая. Пока еще от силы четверть человека.
— Думаю, можно договориться. Но вот вопрос: захотят ли они сделать остановку в Анконе?
— Да! И еще визы, — вспомнил Слащёв. — Они ведь нужны завтра?
— Визы? Какие визы? Мы пока еще обходимся без бюрократии.
Вернувшись домой, Слащёв первым делом зашел в Марусину комнату, где возле колыбельки подремывал Пантелей.
— Скажи, старый разбойник, ты можешь представить пред мои глаза Нину Николаевну?
— Дак она ж на работи, — удивился Пантелей. — Но ежли алюром, то можно. Она туточки, недалеко.
— Сбегай к ней. Пусть на минуту придет домой.
— Приспичило. Дождаться вечера не можете? — стал привычно ворчать Пантелей.
— Но-но! А то в рядовые разжалую.
— Дак я усю жизню рядовым справно служу. Хучь бы до ехрейтора возвысили.
— Делай, что велено! И не рассуждай!
— Слухаюсь, господин енерал, — нарочито вытянулся Пантелей и приложил руку к непокрытой голове. — А вы тем часом, пока я летаю, в хате подметить, молоко закипятить, пелюшки простирнить — и отдыхайте.
— До чего ж ты противный старик! — незлобиво огрызнулся Слащёв.
— С измальства карахтер у меня така.
Через полчаса прибежала запыхавшаяся Нина.
— Что случилось?
— Ровным счетом ничего. Побеседовать с тобою захотелось.
— Что, нельзя было вечером?
— Во! И у тебя «карахтер», как у Пантелея. Сядь! И слушай! Хочу довести до твоего сведения приказ.
Нина села, насмешливо глядела на мужа: что за шутку он на этот раз «отчебучит».
