– Ты че, начальник? – возмутился он, тут же изображая косоглазие и раскоординированность распоследней степени. – Ты че?! Ни в одном глазу! Хочешь, дыхну?
Он грубо сгреб ее в охапку, прижал к себе, запустив руку в мягкую, пушистую, шелковую массу волос, запрокинул ей голову и медленно склонился над ее лицом, утопая в ее глазах.
– Дыхнуть, да? – бормотал он, все крепче прижимая ее к себе. – Гад буду – не пил… Ни в одном глазу…
Ксюшка оцепенела в его руках, ее яркая полудетская мордашка вдруг побелела как бумага, зрачки поползли вширь, поглощая медовую радужку, а глаза стали огромными, как у совы… Как у испуганного маленького совеныша, попавшего к хищнику в когти. Алексей вдруг понял, что она не дышит. Боится. Даже вдохнуть боится. Он выпустил ее из рук, даже оттолкнул слегка, отодвинулся и откинулся на спину.
– Я не пьяный, – сказал он задумчиво безоблачному темнеющему небу. – Я совершенно трезвый. А это ненормально. Праздник или не праздник, в конце концов? Пойду, напьюсь, пока не поздно.
Алексей встал, шагнул к дому, но остановился, оглянулся на нее – маленькая, лохматая, в облаке легкого светло-желтого шелка, Ксюшка неподвижно сидела на краю гамака и таращила на него испуганные глаза. Босоножки, конечно, уже свалились с ее ног и валялись на траве под гамаком.
– Теперь тебе собаку надо завести, – посоветовал Алексей. – Чтобы тапки твои искала. Остальное, вроде, все есть. Или ты еще что-то хочешь?
Ксюшка молча смотрела на него, не двигаясь, вцепившись в край гамака, потом губы ее шевельнулись – она сказала что-то совершенно беззвучно. Он не понял, подождал еще, глядя в ее круглые глаза, потом отвернулся и широко зашагал к дому – к свету, к шуму, к гостям… И только уже поднимаясь на веранду, вдруг сообразил, что именно она сказала. Она сказала: «пистолет». Глядя на него глазами, полными страха, она сказала, что хочет пистолет.
Он на ходу повернул на девяносто градусов, сбежал со ступенек крыльца, шарахнулся от этого шума, гама и веселья, и почти бегом понесся к дому родителей, спасаясь от этого беззвучного движения ее губ. Вот так. Вот и все. И сам виноват.
Ни одна женщина никогда не боялась его. Ни одна! Никогда… Может быть, он кого-нибудь из них когда-нибудь чем-нибудь и обидел. Он старался не обижать. Но – может быть. Как говорит тетка Надька – не со зла, не с глупа, а с того только, что мужик. Может быть, кто-нибудь обижался на него. Сердился. Ревновал. Но чтобы бояться?
Зря он не напился. Надо было напиться вдрызг, и отключиться, и проспать целый день, а потом проснуться с тяжелой головой и ничего не помнить. Где-то у матери пузырек спирта был… В холодильнике, кажется. Алексей полазил по холодильнику, похлопал дверцами многочисленных кухонных шкафов – и ничего не нашел. В аптечке не было ничего похожего на спирт. А была упаковка феназепама. Он вяло удивился – зачем мать хранит феназепам? Надо потом спросить… Машинально выцарапал из фольги три таблетки, проглотил, запил водой из-под крана, дошел до своей комнаты, быстро разделся и свалился на кровать, пряча голову под подушку и туго заворачиваясь в прохладную льняную простыню. Спать, спать, спать… Если он сейчас не уснет, то эта боль внутри взорвется и разнесет его душу на молекулы.
Утром он встал вялый и скучный, но спокойный. Неторопливо умылся, побрился, оделся, сошел вниз, в кухню, машинально съел все, что положила на его тарелку мать, потом опять поднялся в свою комнату, вынул из стола все нужные документы, сложил в дипломат, вышел из дому и сел в свою «Ниву», даже не заглянув под капот, даже не попинав по обыкновению колеса. Все было немножко как во сне. В скучном, длинном, бессюжетном сне, в котором видишь себя будто со стороны, и сам себе подсказываешь, что дальше надо делать.
– Ты далеко? – окликнула его мать из окна кухни. Тоже, вроде, без интереса. Положенная в этом месте сна реплика.
– В Курск смотаться надо. По делу, – подал положенную реплику Алексей. Что там еще надо сказать? А, да… – К обеду, наверное, вернусь.
Сейчас мать скажет, чтобы он почитать что-нибудь привез.
– Почитать что-нибудь привези, – сказала мать. – Только не историческое. И не Чейза.
…Алексей вернулся в Колосово через три часа, зашел в дом, вывалил на кухонный стол стопку книг в ярких глянцевых обложках, и пошел к Лисковым спокойным размеренным шагом, слегка помахивая своим парадным «дипломатом» и насвистывая страстно ненавидимую им песенку «Бухгалтер, милый мой бухгалтер»…
Ксюшкины бабушка и дедушка пили чай на веранде своего нового дома. И самовар был новый, кто-то из гостей подарил. И чайный сервиз был новый, его сам Алексей на прошлой неделе привез. Идиллия. Ксюшка, наверное, уже уехала со своими новыми друзьями в свою новую жизнь.
– Здравствуй, Алешенька, – сказала тетя Катя, поднимаясь ему навстречу с сияющими Ксюшкиными глазами и теплой Ксюшкиной улыбкой. – Где же ты был? Все уже уехали. Садись с нами чайку попить.
– Спасибо, тетя Катя, мне некогда, – очень вежливо сказал Алексей и с трудом улыбнулся, чувствуя, как холодеет внутри. – Уехали? Жаль. Мне надо было Оксане кое-что отдать.
