«Неонацизм в сердце Англии. Загадка доктора Линкса, идеолога «научного» расизма». История талантливого молекулярного генетика, который, будто бы, начал выступать с расистскими заявлениями в прессе, затем спился, затем сидел в тюрьме, а затем пропал без вести. И тюремное фото – в фас и в профиль. Стареющий одутловатый алкоголик. Определить, что человек на фото и док Мак Лоу – одно и то же лицо мог бы, разве что, Шерлок Холмс со своим дедуктивным методом… Например, его бы насторожило, что Мак Лоу в салуне вообще не пьет ни капли спиртного, и резкий, решительный уход от ответа на вопрос, из какой страны Британского содружества он происходит… Да что теперь толку рассуждать, могла ли я догадаться. Не догадалась – вот и все…».
…
Доктор Макс Линкс (или доктор Мак Лоу) подкатил к пирсу «Пещеры водяной крысы» через четверть часа, на акваскутере какой–то ультрамодерновой конфигурации, и ярко–сиреневой расцветки. Улыбающийся дядька средних лет, дочерна загорелый, несколько худощавый, одетый в яркую лилово–бардовую клетчатую рубашку и ядовито–зеленые брюки, которые в данный момент были мокрыми почти до середины бедра.
— Aloha, foa, — сказал он, войдя в зал, — Я ужасно извиняюсь за свой вид. Я решил одеться по–цивилизованному, но забыл, что эта водяная машинка имеет свойство разбрызгивать море во все стороны, не исключая и сторону водителя… Черт! Я еще и бумажник забыл. Джабба, нальешь мне кофе в кредит? Я завтра отдам. И какую–нибудь легкую сигару, Я что–то нервничаю, тут пресса… О! Привет, Пума, ты все хорошеешь. А где Рон?
— Спит. Если хочешь, я разбужу.
— Не надо, это негуманно. Ты и так не даешь ему спать ночью…
— Ничего подобного! – возразила Пума, — Мы рано ложимся и поспать тоже успеваем!
— Да? И очень правильно делаете. Но будить все равно не надо… Ого! Жанна, что ты делаешь за стойкой? Ты что, бросила журналистику и занялась ресторанным бизнесом вместе с этими двумя ковбоями?
— Нет, Мак… То есть, доктор Линкс… Как вас теперь называть?
— Как тебе больше нравится. У меня такая прорва имен, что я перестал придавать этому всякое значение, и скоро буду легко отзываться на лексические конструкции наподобие: «Эй–как–тебя–там». Но для друзей я просто «Мак», так что валяй без церемоний.
— Да, Мак. Поскольку я так и не бросила журналистику, у меня вопрос о триффидах.
— Что именно о триффидах? – поинтересовался он.
Жанна задумалась на секунду, и ответила:
— Вообще–то практически все, но в начале: сильно ли я ошибусь, если скажу, что тебя репрессировали в Англии за изобретение триффидов?
— Это не вполне корректное утверждение, — сообщил доктор Линкс (или Лоу), — Сами по себе триффиды, как и любой другой продукт генной инженерии, были безразличны для властей. Скажу больше: власть состоит из людей с таким низким уровнем образования, интеллекта и любознательности, что они бы никогда не заинтересовались триффидами. Парадокс: страной, которая 300 лет назад начала индустриальную революцию в мире, сегодня управляют имбецилы, не способные даже толком научиться пасти овец. Но не буду отвлекаться. Репрессии против меня были связаны не с лабораторными образцами триффидов, а с публикацией, в которой я предложил использовать эту разработку для решения проблемы голода в афро–азиатском регионе. Уверяю вас, если бы я предложил снести Тауэр и Вестминстерское аббатство, ко мне бы и то отнеслись более либерально. Но африканский Царь–Голод — это не какой–нибудь там Иисус из Назарета. Это такой великий бог, непочтение к которому карается беспощадно.
— Доктор Лоу, можно попросить вас не богохульствовать? – сказал репортер Fox–News.
— Можно, — ответил биолог, — Только я проигнорирую вашу просьбу. Ваш бог мне, если честно, безразличен, а вот исполнение просьб вроде этой… Интеллектуальный кризис в странах–лидерах прогресса начался с того, что образованных работоспособных людей заставили уважать т.н. «религиозные чувства»…
Джабба тронул доктора за плечо и поставил на стойку чашку кофе и открытую коробку сигар. Мак Лоу церемонно поклонился, и подмигнул бармену.
— Спасибо, ты настоящий друг… Жанна, я ответил на твой вопрос?
— Признаться, не совсем, Мак. Хотелось бы знать, в чем состояли репрессии.
— Черт, я упустил это… Если вкратце, то меня уволили с работы, запретили заниматься профессиональной деятельностью, закрыли кредит в банке, и выгнали из дома.
— Но вас же не посадили в тюрьму, — заметил репортер «London Courier».
— Почему же? – возразил Мак, — Посадили. Разумеется, не за мои политические взгляды. Мне дали 6 месяцев за кражу продуктов в магазине. Понимаете, у меня вообще не было денег, а на помойке в тот день не нашлось ничего более–менее съедобного.
— Вам приходилось ходить на помойку за едой? – изумленно спросила Ллаки.
— Нет, леди. Ходить не приходилось. Я на этой помойке жил. Как я уже сообщал, меня выгнали из дома, так что я жил в начале — на помойке, потом — в тюрьме, а в последний период моей британской одиссеи — на небольших вокзалах вокруг Бристоля. Там часто бросают в урны что–нибудь вроде недоеденного пирожка или недопитой банки пива.
