«Будет война, и реки потекут кровью, а поля вместо хлебов родят мечи и копья. Будет война, и Четверо пронесут ее по всему миру, и не будет преград для той войны. Будет война, и мир рухнет в пропасть и будет лететь долго, и крик умирающего будет исторгаться из его глотки».
Война неизбежна. И в войне этой Эннэм остался без союзников, без прикрытия, почти без сил. Ведь не один только султан двинет свои войска на барадские земли. Весь Запад обратится против одного-единственного государства. Нет выхода. Нет спасения. И не уйти от войны.
Мысли цеплялись за слово «война», как цепляется плуг за камень. Цеплялись и останавливались на нем снова и снова. Крошкой, засохшей на шелковой простыне, было слово. Мешало. Терло. Выпячивалось.
Война.
И вновь погружался Ахмази в поток воспоминаний, мыслей, неясных догадок. Знал, что омытое размышлениями слово, которое мешает сейчас, покажет себя с какой-нибудь иной, невидимой пока стороны. Сверкнет неожиданной гранью. И, может быть, найдется выход?
Выход должен быть.
Солнце заливало сад ослепительным светом. Секира, вернувшись из империи готов, целые дни проводил в саду, замерев под жаркими солнечными лучами. Он напоминал тогда визирю змею, свернувшуюся в кольцо на раскаленном склоне бархана.
Что-то случилось с ним за пять лет, прожитых там, далеко на Западе. Что-то превратившее всегда довольного жизнью и собой Секиру в каменное изваяние. Ахмази не решался спросить. Просто заходил иногда в гости. Прятался в тень, куда-нибудь поближе к фонтану, и сидел так же молча, как Секира. Только нелюдь тянулся к солнцу. А визирю даже в прохладном шуме воды было тяжко.
Сорок лет дружбы — достаточный срок, чтобы научиться просто молчать рядом с другом. Но тогда это молчание казалось невыносимым.
И нарушил его первым все-таки Секира, а не Ахмази.
— Я много дал бы за то, чтобы вернуться в Степь, — сказал он однажды. И евнух вздрогнул от неожиданности. Как будто действительно заговорила каменная статуя.
— Разве тебе плохо здесь? — осторожно поинтересовался визирь.
— Там все иначе. Было иначе. Другие люди. Другие обычаи. Другой мир. Чище и лучше, хоть и кажется Степь со стороны дикой и жестокой.
— Ты жил и там тоже?
— Давно. У меня был друг, Тэмир. Он первый объединил племена степняков под своей рукой.
— Потрясатель?!
— Ты что-то знаешь об этом?
— Только то, что написано в книгах. Потрясатель мира, он прошел войной до древнего Виссана, покоряя все народы, что встречались на его пути. Имя его было забыто — его просто боялись вспоминать. Осталось только прозвище.
— Его имя стало титулом. Тэмир-хан. Властелин Степи.
— Но это было еще во времена Муджайи.
— Чуть раньше.
— Степь сейчас другая, ты ведь знаешь это. Секира.
— Знаю. Когда-то про Тэмира говорили, что он вернется. Зеш-ш. Люди придумывают себе сказки и верят в них. А я вот не умею. Так хочется верить иногда!
Ахмази решительно выбрался из тени. Заглянул в лицо шефанго:
— Что с тобой случилось, Эльрик? Что там было, на Западе?
— На Западе? — Секира пропустил в пальцах пушистый кончик длинной своей косы. — На Западе… Когда я приехал?
— Месяц назад.
— Старею, что ли? — Белая коса змеей метнулась за спину. — У тебя проблемы в Эзисе, Ахмази?
— Их договор с Сипанго.
— Я еду в Мерад.
Война.
Теперь это слово сплелось со словом «Степь». И начал выстраиваться-сплетаться узор мыслей, пока еще неопределенных, тычущихся в стороны, как слепые щенки.
Степь и Война.
Ахмази знал о Степи немного. Но все-таки больше, чем другие, даже больше, чем книжники.
Знал он и о хане Тэмире, именем которого пугали детей после его смерти. И о Потрясателе знал Ахмази больше любого историка или книгочея. По возвращении Секиры из Мерада, за те несколько дней, что прожил нелюдь в Аль-Бараде, Ахмази постарался вытянуть из него как можно больше.
Зачем?
Да ведь Степь была врагом Эннэма куда более страшным и реальным, чем Эзис, где жили все-таки братья по вере.
Итак, Война и Степь. Степь и Война.
Сим перечитал донесение, порадовавшись тому, что не разучился еще излагать факты и только факты, опуская домыслы и выводы, не подтвержденные ничем кроме собственной интуиции.
Впрочем, ему-то самому домысливать никто не запрещал. Наоборот, поощрялось в ордене умение делать самостоятельные выводы. Вот Сим и делал. Только выводы получались какие-то странные.
Может быть, потому, что факты между собой никак не связывались?
Вольные города охватила война. Неожиданная и какая-то нелепая. Началось все с того, что несколько бродяг из Бериллы, промышляющих разорением древних упокоищ, нашли немыслимой ценности клад в древнем-древнем захоронении.
