— А что, непохожа?
— Я не знаю, — честно отвечает эльфиечка. — Я шефанго не видела.
— Уже видела.
Хотя, конечно, не запомнила она, не успела понять, чего же так испугалась. Я и сама никогда этого не понимала.
Лицо у меня как лицо. У людей на первый взгляд и пострашнее — гримасничают они все время, рожи корчат, глазами вращают… Ага. А боятся все равно нас, а не их. Ну да ладно.
— Как тебя зовут-то, менестрелька?
— Кина.
— И каким ветром занесло тебя в Человеческие земли? Она помолчала, разглядывая потолок. Понятное дело, не от хорошей жизни этакое диво объявилось в Удентале и носится по улицам, спасаясь от потерявшей всякий пиетет солдатни. Не захочет говорить — не надо. Все равно скажет.
— Я ушла, — ответила наконец Кина. — На Айнодоре у меня никого нет. И ничего. Мы с мамой жили на самой границе с Орочьими горами. Был набег, а гарнизон отозвали, и мы… нас… Город сожгли. Совсем…
Она осеклась на полуслове, съежилась на кровати, а в синих глазах появилось выражение, которое можно в учебниках по совращению описывать. Классическое, я бы сказала, выражение загнанности и ужаса пополам с непониманием. Когда женщина смотрит так — мужчина хватается за меч, готовый защищать ее от любой опасности. Когда так смотрит красивая женщина — мужчина действительно готов защищать ее хоть от всего мира. Я не была мужчиной. Другой вопрос, что ужас в глазах Кины был настоящим. И загнанность тоже.
— И давно ты на Материке? — спросила я. Тут главное — действовать пожестче, чтобы она жалеть себя не начала.
— Полгода.
— Ругаться здесь научилась?
— Ругаться?
Я повторила то, что услышала от нее пять минут назад.
— А это ругательство? — искренне удивилась эльфийка. — Я не знала. Я румийского не понимаю, а солдаты оттуда были… Мне слово понравилось. Что оно значит?
Не скажу, чтобы я смутилась. Однако тему поспешила сменить:
— Пить будешь?
— И есть буду.
Хорошо! Всего за полгода в полной мере набраться настоящей менестрельской наглости — это чего-нибудь да стоит. Я выглянула за дверь — так и есть: Марк околачивался неподалеку. Он тут же сделал вид, что страшно занят, и вытаращился на меня с выражением готовности к подвигу.
— Что там с завтраком?
— Каша. Со шкварками. Для вас, госпожа, мать поросенка жарит. Хороший поросенок.
— Да? Интересно, возьмется твоя мама приготовить свинью по имени Карел?
— Если пожелаете, — невозмутимо ответствовал Марк. — Только забить, извините… — Он развел руками.
Хороший парень. Весь в отца. И матушка у него — очень приятная женщина. Хотя… Тетушка Ганна — это вообще песня отдельная.
— Ладно. Передай маме, что я извиняюсь за беспокойство, но прошу приготовить цыпленка. — Я оглянулась на Кину, эльфиечка выглядела голодной. — Лучше двух.
— Понял. — Он исчез.
Я вернулась в комнату и разлила по кубкам вино.
— А мне говорили, что шефанго везде убивают, — подала голос менестрелька.
— Попробовали бы. Нас убивать дело неблагодарное.
— Нет. Мне говорили, что вы везде убиваете. Что куда бы шефанго ни пришли, они сперва всех убивают, а потом грабят и насилуют.
— Мертвых?!
— Не знаю… — Она задумчиво уткнулась носом в кубок.
Ладно. Чего только нам про эльфов не рассказывали! Я помню сказки о том, как эльфы сдирали кожу с людей из-за расхождений в религиозных воззрениях. Нет, кое-кто действительно сдирал. Но ведь не все же. Насколько я знаю из слухов, мой народ тоже не отличается добротой и терпимостью. Однако почву для слухов дают экземпляры с особым подходом к делу. А таких всегда меньшинство. Хотя… если вспомнить, что меня изгнали за недостаточное рвение в истреблении эльфов. Вот тебе и меньшинство.
А шефанго действительно боятся. Начали бояться, когда они стали близко общаться со смертными.
Здесь, в Удентале, навигаций сто назад, как раз когда закончились религиозные гонения, народ был понаглее. С Хранителем помирились. Войска Огненосные поразогнали. Анласитские умонастроения — не в чести. И когда я-Эльрик приехал в баронство с Востока, прибить меня не пытались только потому, что полагали, будто за мной вскорости еще полусотня придет. Таких же.
Как раз тогда был большой скандал в «Серой кошке». Ян от гостя незваного шарахался, а гостю ничего, кроме покоя и тишины, не нужно было. Так что нас обоих положение устраивало. Явившиеся к нему молодчики, не баронские, так, дворянчики местные, жены хозяйской домогаться начали. Ну, Ян им и попытался объяснить, что не дело это — вести себя так. Дворяне, конечно, люди, можно сказать, уважаемые, но к чужим-то женам как-то оно не принято. Он объясняет, а его не слышат. Слово за слово. Хвостом по столу. Мальчики раздухарились, голоса повысили, начали Яна обзывать нехорошо… Он с ними все миром разойтись пытался. Но меня тогда любой шум нервировал. В общем, через пару секунд держал я двух гостей за шиворот и объяснял что-то за мою расшатанную душевную организацию. Объяснял, кажется, на зароллаше — у меня по пьяни всегда родной язык прорывается. Ну да мальчики и на зароллаше поняли.
