В Сашкину квартиру ввалился уже под вечер. Те двое ещё долго его допрашивали о происшествии в Центральном парке. Где он был, когда и кто его видел? Потом переспрашивали ещё раз, пытаясь поймать на нестыковках. Никак не могли поверить, что он столько часов вот так один бродил по городу. До них не доходило, зачем. Просто так по улицам? Наблюдать за жизнью города? И что в этом городе такого особенного, чтобы наблюдать? А в какие магазины он заходил? Оказалось, что ни в какие. Тоже их напрягло. Не проверишь по записям с видеокамер, а не врёт ли он. Наконец, выдохлись, строго предупредили, что он должен им сообщать о своих передвижениях потому, что числится у них в качества 'заинтересовавшего их лица', и, в конце концов, отпустили восвояси. Посадить его было не за что. Всё сходилось. Но чувствовалось, что так до конца они ему не поверили, и ещё попортят много крови в будущем. С этими грустными мыслями он покинул участок, где его держали.
В пресинкте Роман был настолько озабочен своей собственной судьбой, что о Сашке вспомнил, только лишь подходя к дому. И осознал, что его уже нет. Ужаснулся, как хрупка человеческая жизнь и как легко кто-то может её прервать. Но за что? Ответа не находилось. Чего-то он не догонял. Слишком мало времени провёл со своим другом в Нью-Йорке. Да, и поговорили только пару раз. И оба разговора проходили совсем не так, как это водится между друзьями. Не было чувства откровенности. Как-то так. Ни о чём. Что-то он сам рассказал, что-то услышал от Сашки о жизни в Америке. Обмен информацией, да и только, а не дружеская беседа. Слишком долго они не виделись, и слишком разными стали за прошедшие годы.
Друга не стало, и приходилось решать, что делать дальше. Роман надеялся перехватить денег у Сашки. Должны же найтись у него хотя бы какие-то наличные на то, чтобы разобраться со штрафами за изменение даты в авиабилете! Уже осознал, что застрял в Нью-Йорке из-за документов и вряд-ли вовремя улетит обратно в Москву. И вот теперь так складывалось, что и денег-то занять не у кого. Не говоря, уж, о том, что у него просто не будет никаких документов, и он превратится просто в бомжа. Нью-Йоркского бомжа. Кто ещё в этом городе может подтвердить, кто он есть на самом деле?
В квартире первым делом поспешил на кухню. Последний раз он ел ещё вчера. Там, стоя у плиты, обдумывал ситуацию, в которую попал, присматривая за варящимися в кастрюле макаронами. И чем больше вникал в неё, тем хуже становилось его настроение. Не виделось никакого выхода. Он был совсем один в этом огромном городе в чужой стране.
Мысли прервал громкий стук в дверь. Не стал открывать. Кого там ещё принесло? А между тем, за дверью постояли, подумали, а потом начали просто молотить.
'Если явилась очередная полиция, я этого не переживу'.
Не дожидаясь, пока он откроет, стали возиться с ключом. Роман решительно распахнул дверь. Перед ним стоял перепуганный 'супер' со связкой ключей в руках, а за ним ещё какой-то коротконогий человечек восточной наружности.
'А что такое 'супер'? — Некстати пришло в голову.
Загадочный 'супер' отступил назад, предоставив возможность действовать восточному. Тот быстро заговорил на таком исковерканном английском, что Роман не понял ни слова. Но судя по тому, как тот решительно отстранил его и направился вглубь квартиры, осознал, что пришёл начальник. Восточный продолжал тараторить, показывая на его вещи, из чего Роман сделал вывод, что его выселяют.
'Ну, и денёк! А ведь действительно бомжевать придётся?'
Спорить было не о чем. У него не было аргументов. Поэтому пробрёл обратно на кухню. Макароны уже были готовы. Подумал, поставил на плиту сковородку и стал разбивать над ней яйца. Не пропадать же продуктам. Восточный наблюдал за его действиями из комнаты, возмущенно говоря что-то 'суперу' и показывая на него пальцем. Наконец, обратился к нему с разгневанной тирадой. Роман даже не пытался его понять. Язык, на котором тот выражался, напоминал ему английский, но только отдалённо.
— Ща! Поем и уйду. — По-русски ответил он.
— Я звоню в полицию, — В первый раз чётко по-английски произнёс восточный и для наглядности вынул и помахал в воздухе мобильным телефоном.
Роману было уже настолько безразлично, что он только махнул рукой. Одной полицией больше, одной меньше. Может, хотя бы переночует в полицейском участке.
Пока он, стоя на кухне, ел одновременно свой завтрак, обед и ужин, восточный возмущённо метался по комнате, изредка бросая что-то 'суперу' на басурманском английском. О полиции он перестал вспоминать. Видимо, не хотел обострений, так как знал от 'супера', что Романа с утра уже забирала полиция. Так почему же они его отпустили?
И тут Роман вдруг вспомнил, что у него же сегодня работа. Надо развозить девочек. Он стал уплетать с удвоенной скоростью. Не хватало только, чтобы восточный человек всё же осуществил свою угрозу и действительно вызвал полицию, и его опять загребут. Так он бы лишился своего единственного источника дохода. Визгливая баба такое ему не простит. В этом можно было не сомневаться.
