Джубал обвел глазами своих братьев. Неужели никто из них не испытывает никаких чувств? Джилл и Дон сидели рядом, тесно обнявшись, — но они всегда так, когда находятся в одной комнате. И ни одна из них вроде бы не взволнована. И Доркас тоже, веселенькая и спокойная, хоть бы слезинка в глазу.
В стереовизоре пылающий ад резко сменился улыбкой Гарри Гуляки.
— А теперь, ребята, — сказал неунывающий ведущий, — я предлагаю вам провести несколько секунд в обществе наших друзей с Елисейских Полей, которые любезно согласились…
Пэтти выключила телевизор и сказала:
— Энн и Дюк возвращаются. Я проведу их через фойе, а потом можно и поесть.
Она встала и направилась к двери.
— Пэтти? — окликнул ее Джубал. — Так вы что,
— А? — удивленно обернулась Пэтти. — Да конечно же нет. Нужно было ждать полноты. Никто из нас ничего не знал.
Она вышла из комнаты.
— Джубал, — осторожно начала Джилл. — Джубал, отец наш любимый. Перестань, пожалуйста, мучаться и грокай в полноте. Майк не мертв. Как может кто-нибудь быть мертвым, если никого нельзя убить? И он не может покинуть нас, которые уже грокали вместе с ним. Ты еси Бог.
— Ты еси Бог, — тускло повторил Джубал.
— Вот так-то лучше. Иди сюда, посиди со мною и Дон, мы дадим тебе место в серединке.
— Нет. Когда-нибудь потом, а сейчас вы меня не трогайте.
Он кое-как добрался до своей комнаты, заперся на ключ и тяжело обвис, вцепившись руками в спинку кровати. «Сынок, ну как же это, как же это, сынок? Почему я не умер вместо тебя? Тебе бы жить да жить, ты сделал бы еще так много… если бы старому идиоту, которого ты незаслуженно уважал, не вздумалось распустить язык и подбить тебя на бессмысленное, никому не нужное мученичество. Вот если бы ты дал им нечто
Через некоторое время он прекратил и то и другое, и горестные рыдания, и горький смех, и начал рыться в своем саквояже. Удар, частично парализовавший Джо Дугласа, послужил Джубалу зловещим напоминанием, что всякая плоть — трава[211]; с тех пор он хранил все необходимое под рукой, в несессере с туалетными принадлежностями.
Теперь удар постиг и его, удар, с которым он не мог совладать. Он прописал себе три пилюли, чтобы быстро и наверняка, запил их глотком воды и торопливо лег на кровать. Через несколько минут боль отступила.
Издалека, с огромного расстояния, до него донесся голос:
— Джубал…
— Я отдыхаю. Не надо меня беспокоить.
— Джубал! Ну
— Ч-что?.. Майк? В чем дело?
— Проснись! Полнота еще не наступила. Дай я тебе помогу.
— О’кей, Майк, — вздохнул Джубал.
Он позволил поднять себя с кровати и отвести в ванную, затем его тошнило и он позволял придерживать свою голову над раковиной, затем он принял стакан воды и прополоскал рот.
— Ну, как теперь, о’кей?
— О’кей, сынок. Спасибо.
— Тогда я побежал, у меня еще уйма дел. Я люблю тебя. Ты еси Бог.
Джубал собрался с силами, привел себя в божеский вид, переоделся, выпил рюмку бренди, чтобы отбить горьковатый вкус во рту и неприятное ощущение в желудке, а затем вернулся в гостиную, пообщаться с братьями.
Но там не было никого, кроме Пэтти. Телевизор был выключен.
— Ну что, — улыбнулась она, — покормить тебя?
— Да, если будешь так добра.
— Вот и хорошо. — Пэтти встала и подошла к Джубалу. — Эти-то все уже поели и смылись. Каждый из них оставил тебе поцелуй. Я постараюсь сцементировать весь этот ворох братской любви любовью собственной.
Поцелуйный концентрат оказался великолепным тонизирующим средством; Джубал снова почувствовал себя сильным и бодрым, недавняя горечь исчезла без следа, изо рта и из мыслей.
— Пошли на кухню, — предложила Пэтти. — Там сейчас много наших, пользуются тем, что Тони ушел. Впрочем, они и так не больно-то боятся его воплей. — Она повернула голову, пытаясь разглядеть что-то у себя на спине. — Тебе не кажется, что финальная сцена чуть-чуть изменилась? Дыма стало побольше.
Джубал сказал, что да, пожалуй, что и так. Никаких изменений вроде бы и не было, однако спорить ему не хотелось.
— Как я и думала, — кивнула Пэтти. — Я умею уже смотреть сразу во все стороны, но только не на себя. Чтобы рассмотреть свой затылок, мне, как и прежде, нужны два зеркала. Майк говорит, что со временем я и это освою. Да в общем-то и важность невелика.
На кухне, за столом и по углам, обреталось человек десять; Дюк стоял у плиты и что-то там стряпал.
— Привет, начальник, — обернулся он, не переставая помешивать в маленькой кастрюльке. — Я заказал двадцатиместную машину, ничего большего наша площадка не примет. Хозяйство у Пэтти большое, и ползунковая эта команда, и живность, но как-нибудь уж поместимся.
— Поместимся. А они что, все собрались домой?
