Ну и что? Анекдоты не показательны, они – плод чьей-то фантазии, и не более. А как настоящие происшествия и розыгрыши? С розыгрышами было плохо, все они – даже такие невинные, как подложенная на стул кнопка, – только подкрепляли гипотезу Майка. А уж если вспомнить шуточки интернов… молодых медиков вообще следовало бы держать в клетке. Реальные происшествия? Как у Эльзы Мэй лопнула резинка от трусов? Вот уж смеху-то было… особенно для Эльзы. Или как…
– Судя по всему, тот самый клоун, прилюдно шлепающийся на задницу, – высочайшая вершина юмора, – мрачно констатировала Джилл. – Что представляет племя человеческое не в самом радужном свете.
– Да нет, напротив!
– Как это?
– Раньше я думал – мне так говорили, – что «забавное» происшествие – происшествие благое. Но это не так. Забавное происшествие далеко не забавно для того, с кем оно приключилось. Взять, скажем, того же шерифа без штанов. Благо – не в самом происшествии, а в смехе. Я грокаю в смехе отвагу… и участие… и единение против боли, горя и поражения.
– Но… Майк, какое же это благо – смеяться над пострадавшим?
– Над пострадавшим – нет. Но разве же я смеялся над этой маленькой обезьянкой? Я смеялся над нами. Над людьми. И неожиданно понял, что я – тоже человек, и тогда уж не мог остановиться. – Майк помолчал. – Трудно все это объяснить, ты ведь никогда не была марсианином, а слушать рассказы о другой жизни и испытать ее лично – вещи очень и очень разные. На Марсе
– В смерти нет ничего забавного.
– Ничего забавного? А почему же тогда анекдотов про смерть чуть не больше, чем про тещу? Джилл, для нас – для нас,
Майк снова замолк; еще немного, подумала Джилл, и он впадет в транс.
– Джилл? А не может быть так, что я подходил к религиям не с той стороны? А вдруг
– Чего? Да как же это может быть? Если одна из них правильная, значит все остальные ошибаются.
– Да? Укажи мне, пожалуйста, направление кратчайшего обхода Вселенной. Куда ни ткнешь пальцем – любой путь кратчайший… и приведет он тебя к тебе же самой.
– Ну и что же это доказывает? Майк, ты же сам научил меня правильному ответу. «Ты еси Бог».
– Да, милая, и ты тоже еси Бог. Однако этот первичный, ни от какой веры не зависящий факт может означать, что
– Ну… если они и вправду все истинны, мне бы хотелось на время перейти в шиваизм.
Джилл подкрепила свои слова весьма недвусмысленными действиями.
– Язычница ты несчастная, – блаженно зажмурился Майк. – Тебя выкинут из Сан-Франциско.
– А мы поедем в Лос-Анджелес, где всем на все начхать. О! Да ты и вправду – Шива!
– Танцуй, Кали, танцуй.
Ночью Джилл проснулась и увидела Майка у окна. Он смотрел на огромный город.
– (Что-нибудь не так, брат мой?)
Майк резко повернулся.
– Зачем они такие несчастные? Разве это обязательно?
– Успокойся, милый, успокойся. Отвезу-ка я тебя, пожалуй, домой, город плохо на тебя действует.
– Но я же все равно это знаю, это останется со мной. Боль, и болезни, и голод, и взаимная жестокость – всего этого можно избежать. А так… глупо, страшно глупо, как у тех обезьян.
– Да, милый. Но не твоя же вина, что…
– Именно моя!
– Ну… в этом смысле – конечно. Но ведь тут не один город, на Земле пять миллиардов людей, даже больше. Не сможешь же ты помочь пяти миллиардам людей.
– А вдруг – смогу?
Майк отошел от окна и присел на кровать.
– Теперь я их грокаю, теперь я могу с ними говорить. Джилл, если бы я ставил наш номер теперь, все лохи сдохли бы с хохоту. Я точно это знаю.
– Так давай поставим. Пэтти была бы в восторге – и я тоже. Мне и раньше нравилось с карнавальщиками – а теперь, когда мы побратались с Пэтти, это будет все равно что вернуться домой.
Майк молчал. Джилл прощупала его мозг и почувствовала – он размышляет, пытается что-то грокнуть. Значит – нужно ждать.
– Джилл? Я хочу получить сан. Что для этого делают?
