– Ваше знание будущего – орудие, данное вам так же, как Провидение дает жертве кораблекрушения нож или леску, чтобы ловить рыбу. Пользоваться этим орудием вполне нравственно, если вы действуете согласно законам, что дал нам Господь, и не употребляете его во зло.
Он помолчал, глубоко вдохнул и сделал резкий выдох, от которого его шелковистые усы взлетели вверх.
– Я могу сказать вам, дорогая мадам, те же слова, что говорю всякому, кто приходит ко мне за советом в минуту смятения: положитесь на Бога и молите Его, чтобы он вас направил.
И Ансельм придвинул ко мне свежий пирог.
– Однако какое бы решение вы ни приняли, вам потребуются силы. Поэтому примите еще один небольшой совет: когда вас охватывают сомнения, ешьте.
Вечером я зашла навестить Джейми; он спал, положив голову на локоть. На подносе аккуратно стояла пустая миска из-под супа, подле нее уместились тарелки, полные нарезанного хлеба и мяса. Я посмотрела на спавшего с невинным видом больного, на тарелки, потом обратно. Потрогала хлеб. На корочке осталась вмятина от пальца. Хлеб свежий.
Я вышла из комнаты и отправилась на поиски брата Роджера, обнаруженного в кладовой.
– Он ел хлеб с мясом? – спросила я с места в карьер.
Брат Роджер улыбнулся в свою лохматую бороду.
– Да.
– Удержал в себе?
– Нет.
– Надеюсь, вы не убирали за ним?
Мой вопрос его насмешил: пухлые щеки монаха порозовели.
– Я бы не осмелился. Нет, он на всякий случай заранее приготовил таз.
– Ну, хитрый шотландец!
Я против воли рассмеялась. Затем вернулась в комнату и легко поцеловала Джейми в лоб. Он зашевелился, но не проснулся. Припомнив совет отца Ансельма, я взяла с подноса тарелки с хлебом и мясом и отправилась с ними в свою комнату, чтобы там поужинать.
Мне казалось, что нервность Джейми и его желудочная болезнь пройдут быстрее, если я меньше стану его беспокоить, поэтому почти весь следующий день я сидела у себя и читала выданный мне братом Амброзом «Травник». Во второй половине дня я все же отправилась проведать своего буйного пациента, но вместо Джейми обнаружила в комнате лишь довольно смущенного Мурту, который сидел на стуле, придвинутом к стене.
– Где он? – спросила я, оглядываясь.
Мурта ткнул пальцем на окно. День был морозный и пасмурный, в комнате горели свечи. Холодный воздух, проникавший сквозь незанавешенное окно, колебал маленькие язычки пламени.
– Он пошел во двор? – с сомнением спросила я. – Куда? Зачем? И что он на себя надел, черт бы его побрал?
Все предыдущие дни Джейми, как правило, лежал в постели обнаженный: в комнате было тепло, а прикосновение ткани к ранам было весьма болезненно. Если ему по необходимости требовалось ненадолго выйти из комнаты, с помощью и поддержкой брата Роджера он надевал широкую монашескую рясу – но аккуратно свернутая ряса лежала в ногах кровати.
Мурта вместе со стулом подвинулся чуть вперед и совершенно как сова на меня уставился.
– Сколько вопросов? Четыре? – Он поднял указательный палец. – Значит, первый: да, он ушел. Второй. – Мурта прибавил к указательному пальцу средний. – Куда? Черт меня возьми, коли я знаю. Третий. – Вверх поднялся безымянный палец. – Зачем? Он заявил, что сил его больше нет торчать взаперти. Четвертый. – Поднялся мизинец. – Тоже черт меня возьми, коли я знаю. Когда я видел его в последний раз, на нем ничего не было.
Мурта сложил четыре пальца и выставил вверх большой.
– Вы не спросили, но говорю: ушел приблизительно час тому назад.
От полнейшей беспомощности я вскипела. А раз уж злоумышленник пропал, накинулась на Мурту:
– Вы что, не знаете, что на дворе мороз! Снег идет! Почему вы его не задержали? И что вы подразумеваете под утверждением, что на нем ничего не было?
Маленький человек хранил совершенную невозмутимость.
– Разумеется, знаю. Думаю, и он знал, чай, не слепой. Остановить я пробовал. Когда он собрался выйти, я сказал, что он к этому еще не готов и что вы мне голову оторвете, если он уйдет. Схватил его рясу и загородил спиной дверь. Сказал, что он выйдет только через мой труп.
Мурта помолчал и абсолютно некстати сказал:
– У Элен Маккензи была самая замечательная улыбка из всех, какие я видел. Любого мужчину пробирала до нутра.
– И поэтому вы разрешили ее сыну-кретину выйти, чтобы замерзнуть до смерти? – взвилась я. – Какое отношение к этому имеет улыбка его матери?
Мурта задумчиво потер нос.
– Да, вот как я ему сказал, что не пропущу, он на меня этак и поглядел. Улыбнулся точь-в-точь как матушка и прямо как был голый выбрался в окно. Когда я опомнился, он уже был таков.
Я в совершенном ужасе воздела очи горе.
– Он приказал сообщить вам, куда он направился, и сказать, чтобы вы о нем не тревожились, – закончил объяснение Мурта.
– Чтобы я о нем не тревожилась! – в бешенстве приговаривала я под нос, когда неслась к конюшне. – Надо бы ему самому о себе потревожиться, когда окажется в моих руках!
