Грудная клетка поднималась и опускалась при каждом вздохе, и я видела обозначившиеся ребра. За время болезни и жара Джейми страшно исхудал. Аббат по очереди брал пузырьки со святой водой и елеем и осенял Джейми крестом, он помазал его лоб, нос, уши и веки.
Потом он перекрестил с елеем грудь над сердцем, каждую ладонь и каждую ступню. Искалеченную кисть он поднимал с особой осторожностью, слегка смазав рану елеем, и снова положил руку на грудь Джейми, чуть ниже ножевой раны.
Помазание прошло быстро и неизмеримо нежно, легчайшим прикосновением большого пальца аббата. Суеверная магия, произнесла рациональная сторона моего сознания, но я была глубоко тронута любовью, которой светились лица монахов во время молитвы. Джейми еще раз открыл глаза, теперь такие спокойные, и его лицо впервые после того, как мы покинули Лаллиброх, светилось умиротворением.
Церемония завершилась короткой молитвой на латыни. Положив руку на лоб Джейми, отец Александр произнес по-английски:
— Господи, в Твои руки предаем мы душу раба Твоего Джейми. Молим Тебя, исцели его, если такова будет Твоя воля, и укрепи душу его, и преисполни ее благодати, и упокой ее в вечности.
— Аминь, — откликнулись монахи. И я.
Стемнело, и Джейми снова впал в полубессознательное состояние. Его силы истощались, и все, что мы могли — это поднимать его, чтобы он глотнул воды. Губы его потрескались и начали шелушиться, и он больше не мог произнести ни слова, хотя широко открывал глаза, если его грубо потрясти. Нас он больше не узнавал; смотрел неподвижным взглядом, медленно закрывал глаза и со стоном отворачивался.
Я стояла у кровати и смотрела на него, настолько измученная тяжелым днем, что ничего, кроме тупого отчаяния, не чувствовала. Брат Эмброуз ласково прикоснулся ко мне, выводя из состояния отрешенности.
— Вы больше ничего не можете для него сделать, — сказал он, решительно отводя меня в сторону. — Вам необходимо отдохнуть.
— Но… — начала я и замолчала. Он прав, поняла я. Мы сделали все, что могли. Либо лихорадка скоро прекратится сама, либо Джейми умрет. Даже самое сильное тело не может вынести разрушительного действия жара дольше двух дней, а у Джейми осталось слишком мало сил.
— Я останусь с ним, — пообещал Эмброуз. — Идите в постель. Я позову вас, если… — он не договорил, просто махнул рукой в сторону моей комнаты.
Я лежала без сна на кровати и смотрела на балки потолка. Глаза мои были сухими и горячими, горло болело, словно и у меня начинался жар. Может, это и есть ответ на мои молитвы — мы сможем умереть вместе?
В конце концов я встала, взяла со столика у двери кувшин и тяжелый керамический таз, поставила его на пол и аккуратно наполнила водой, так, чтобы она вздулась над краями дрожащим пузырем.
По пути в комнату я заходила в кладовую брата Эмброуза…
Теперь я развернула маленькие пакетики с травами и высыпала содержимое на жаровню. От листьев мирры пошел ароматный дымок, а крошки камфары вспыхнули крохотными голубыми язычками пламени между раскаленными красными углями.
Я поставила свечу позади таза так, чтобы свет отражался в поверхности воды, села перед ним и стала призывать призрак…
В каменном коридоре было холодно и темно, его освещали только тускло мерцающие масляные лампы, через равные промежутки свисающие с потолка. Моя тень протягивалась из-под ног далеко вперед, когда я под ними проходила. Казалось, что она ныряет головой вперед и исчезает в темноте.
Несмотря на холод, я шла босиком и в одной грубой белой ночной рубашке. Под рубашкой меня окутывал небольшой островок тепла, но холод, которым тянуло с каменного пола, полз по ногам.
Я тихо стукнула в тяжелую дверь и отворила ее, не дожидаясь ответа. У кровати Джейми сидел брат Роджер и, склонив голову, читал молитвы и перебирал четки. Деревянные бусины стукнулись друг о друга, когда он поднял голову, но губы еще какое-то время продолжали беззвучно шевелиться — он дочитывал «Аве, Мария».
Монах подошел ко мне и произнес очень тихо, хотя было понятно, что он мог бы и кричать, не боясь потревожить неподвижную фигуру в постели:
— Никаких изменений. Я только что поменял воду в ванночке для руки.
На оловянном чайнике, стоявшем на жаровне, блестели капли воды. Я кивнула и благодарно прикоснулась к его руке. После всех видений последнего часа она оказалась неожиданно плотной и теплой и почему-то успокаивающей.
— Я бы хотела остаться с ним наедине, если вы не против.
— Разумеется. Я пойду в часовню. Или лучше остаться рядом на случай… — Его голос нерешительно замер.
— Нет. — Я постаралась ободряюще улыбнуться. — Идите в часовню. А еще лучше — в постель. Я все равно не могу спать. Останусь с ним до утра Если понадобится помощь, я пошлю за вами.
Еще сомневаясь, монах посмотрел на кровать. Но было очень поздно, а он устал — под добрыми карими глазами лежали круги.
Тяжелая дверь скрипнула, закрываясь, и я осталась наедине с Джейми. Одна, испуганная и очень, очень сомневающаяся в том, что мне предложили сделать.
