Так и вышло. Неделю спустя оба лагеря один-два раза в день обменивались письмами. Доктор Роулингс больше не приходил, так что судить об успешном или неуспешном продолжении переговоров о капитуляции можно было лишь по слухам. Генерал Гейтс совершенно точно блефовал, а Бергойн оказался достаточно проницательным, чтобы это понимать.
Мне была по душе столь длительная стоянка – можно хотя бы постирать одежду, не боясь, что тебя подстрелят или оскальпируют. Кроме того, в последних двух сражениях многих солдат ранили, им требовался уход.
Вокруг нашей палатки частенько бродил какой-то мужчина. Он никогда не подходил близко и не пытался заговорить, и я заподозрила, что он болен чем-нибудь наподобие гонореи или геморроя. Таким больным нередко требуется время, чтобы набраться храбрости – или совсем отчаяться – и попросить о помощи. Впрочем, даже тогда они предпочитают говорить со мной наедине.
Увидев его в третий или четвертый раз, я жестом предложила ему подойти ближе. Однако, опустив глаза, он ускользнул в лагерь, где и затерялся среди ополченцев, солдат и маркитантов. И объявился внезапно, на закате следующего дня, когда я готовила нечто наподобие похлебки. В нее пошла кость неизвестного животного, еще свежая, с лоскутами мяса, – ее дал мне пациент, – два дряблых батата, пригоршня зерна, столько же бобов и немного черствого хлеба.
– Вы миз Фрэзер?
Слова он выговаривал пусть и с южношотландским акцентом, но правильно, что выдавало его образованность. «Эдинбург», – решила я, с болью в сердце вспомнив Тома Кристи – у него был похожий выговор. Это он всегда обращался ко мне с урезанным, официальным «миз». Впрочем, я тут же забыла о Томе Кристи.
– И вас называют Белой ведьмой? – уточнил мужчина и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная.
– Некоторые называют, а что? – Я удобней перехватила палку, которой помешивала похлебку, и смерила его взглядом. Высокий и худой, лицо узкое, волосы темные, одет в мундир солдата Континентальной армии. Интересно, почему он пошел не к полковому доктору, а к ведьме? Ему нужно любовное зелье? Вряд ли, не тот типаж.
Он рассмеялся и кивнул.
– Мадам, я всего лишь хотел удостовериться, что не ошибся. Я не хотел вас обидеть.
– Я не обиделась.
Он не делал ничего угрожавшего – разве что стоял слишком близко. И все же он мне не нравился, и сердце мое билось чаще, чем обычно.
– Вы знаете мое имя. А как зовут вас?
Он снова улыбнулся и прошелся по мне взглядом столь внимательным, что еще немного – буквально чуть-чуть – и я сочла бы его оскорбительным.
– Мое имя не имеет значения. Вашего мужа зовут Джеймс Фрэзер?
Я подавила внезапный порыв ударить его палкой – это лишь разозлит гостя. Мне почему-то не хотелось говорить ему, что Джейми мой муж, и я, извинившись, сняла с огня котелок, поставила его на землю и ушла. Он этого не ожидал и не сразу последовал за мной. Я быстро дошла до маленькой палатки Нью-Гемпширского ополчения, завернула за нее и юркнула в собравшуюся у костра толпу ополченцев и их жен.
Мое внезапное появление кое-кого из них удивило, однако меня здесь знали и потому радушно пропустили, кивая и бормоча приветствия.
Я оглянулась. У брошенного костра на фоне заходящего солнца виднелся темный мужской силуэт. Мне он показался зловещим, но виной тому, разумеется, было мое разыгравшееся воображение.
– Кто это, тетушка? Один из отвергнутых тобой поклонников? – с ухмылкой в голосе шепнул Йен-младший.
– Что отвергнутый – это точно, – сказала я, не сводя с мужчины глаз. Я думала, он пойдет за мной, но он остался на месте, глядя в мою сторону. – Не знаешь, где сейчас твой дядя?
– Знаю. Выигрывает с кузеном Хэмишем у полковника Мартина деньги в карты. – Йен дернул подбородком в сторону палаток Вермонтского ополчения. Палатка полковника Мартина выделялась среди остальных благодаря желтой ситцевой заплате на месте прорехи у самого верха.
– Хэмиш хорошо играет? – удивилась я.
– Нет. Зато дядя Джейми – да, а еще он видит, когда Хэмиш собирается сделать неверный ход, что почти так же хорошо, как если бы Хэмиш умел играть, правда?
– Поверю тебе на слово. Не знаешь, что это за человек? Тот, у моего костра?
Йен посмотрел против заходящего солнца и внезапно нахмурился.
– Нет. Но он только что плюнул в твой суп.
– Чтоб тебя, гребаный засранец! – Я развернулась на пятках в ту сторону, но мужчина уже уходил, расправив плечи.
Йен кашлянул, толкнул меня локтем и указал на одну из жен ополченцев, которая смотрела на меня с крайним неодобрением. Проглотив дальнейшие замечания, я примирительно улыбнулась ей. В конце концов, чтобы поужинать, нам теперь, возможно, придется рассчитывать на ее радушие.
Когда я снова посмотрела в сторону своего костра, мужчины уже не было видно.
– Похоже, он еще вернется, – сказал Йен, задумчиво хмурясь на длинные тени деревьев, за которыми уже никого не было.
