Он поднялся с пола, сделал два шага к постеру со своим именем, остановился в шести футах от него и в сумеречном свете фонарика увидел надпись на соседнем постере. Его имя оказалось лишь одним из четырех, нацарапанных Ломаком: ДОМИНИК, ДЖИНДЖЕР, ФЕЙ, ЭРНИ. Если его имя присутствовало здесь потому, что он вместе с Ломаком стал свидетелем некоей забытой ужасной сцены, то трое остальных, вероятно, были их товарищами по несчастью, хотя Доминик ничего о них не помнил.
Он подумал о священнике на поляроидном снимке. Может, это Эрни?
А блондинка, привязанная к кровати? Джинджер? Или Фей?
Он перемещал луч с одного имени на другое; какое-то темное воспоминание и в самом деле зашевелилось в нем. Но оно оставалось в глубине подсознания, аморфное, расплывчатое — словно под пестрой поверхностью мутного моря проплыло гигантское океанское животное, о чьем присутствии свидетельствовали только остаточная рябь на поверхности воды и мелькание тени и света в ее толще. Доминик попытался дотянуться до воспоминания, вытащить его на свет божий, но оно нырнуло глубже и исчезло.
С того момента, как Доминик вошел в дом Ломака, руки страха крепко держали его, а теперь накатило чувство безысходности, еще более сильное. Он закричал на весь пустой дом, и его голос холодным эхом отдался от обклеенных лунами стен:
— Почему мне никак не вспомнить?
Конечно, он знал почему. Кто-то манипулировал его мозгом, удалив определенные воспоминания. Но он снова закричал в страхе и ярости:
— Почему мне никак не вспомнить? Я должен вспомнить!
Он протянул левую руку к постеру со своим именем, словно хотел выкрутить из этих букв воспоминание Ломака, нацарапавшего здесь «Доминик». Сердце его колотилось. Он взревел, раскалившись от ярости:
— Черт побери все это, черт побери того, кто это сотворил, кем бы он ни был! Я вспомню. Вспомню, сукины вы дети! Ублюдки! Вспомню!
И вот — неожиданное, невероятное: Доминик даже не прикоснулся к постеру со своим именем, от которого его отделяло несколько футов, но тот сорвался со стены. Постер был закреплен на стене четырьмя кусками невидимой ленты, удерживавшей его по углам, но лента отклеилась со звуком открываемой застежки-молнии, и он полетел прочь так, словно ветер проник сквозь доски и штукатурку. Шелестя и шурша бумагой «Викинг», постер спланировал к Доминику, и тот, отступив в удивлении на несколько шагов, чуть не упал на книги во второй раз.
Трясущейся рукой Доминик направил луч фонарика на постер, который остановился в нескольких футах от него — повис в воздухе на уровне глаз, слегка подрагивая снизу доверху, то выгибаясь в сторону Доминика, то отдаляясь от него, когда направление колебаний менялось. Испещренная кратерами поверхность луны рябила, написанное от руки имя Доминика подрагивало и извивалось, словно надпись на колеблемом ветром знамени.
«Галлюцинация», — в отчаянии подумал Доминик.
Но он знал: это происходит на самом деле.
У него прервалось дыхание, словно холодный воздух таинственным образом стал вязким, как сироп, и не мог проникнуть в горло.
Постер подплыл поближе.
Руки Доминика дрожали. Луч фонарика плясал. Резкие вспышки света пронзали колеблющуюся поверхность глянцевой бумаги.
По прошествии бесконечного мгновения, когда раздавался только шорох ожившего постера, во всех частях комнаты внезапно послышался другой звук: треск срываемой липкой ленты, похожий на стрекотание открывающейся застежки-молнии. Остальные постеры одновременно открепились от стен, потолка, окон. Полсотни лун ринулись на Доминика отовсюду, с нервным свистом, рокотом и со скрежетом, и он вскрикнул от удивления и страха.
Крик, вырвавшийся из него, казалось, прочистил горло, и он снова обрел способность дышать.
Сорвались последние клейкие пленки. Пятьдесят постеров недвижно повисли в воздухе, даже не покрытые рябью, надежно приклеившись к пустоте, к ничему. В доме мертвого игрока повисла такая тишина, что Доминику показалось, будто он попал в храм, откуда изгнаны верующие: холодная всепроникающая тишина словно пронзила сердце, прекратив даже слабое журчание крови в артериях и венах.
Потом, словно пятьдесят частей единого механизма, ожившего после щелчка тумблера, изображения луны размером три на пять футов сморщились, зашелестели, запорхали. Хотя в комнате не ощущалось ни малейшего дуновения, они начали крутиться в упорядоченном движении, как лошадки на карусели. Доминик стоял в центре этого призрачного вихря, а луны двигались вокруг него, подпрыгивали и переворачивались, скручивались и раскручивались, изгибались и вспархивали — то полукруги, то серпы, то диски, — убывали и прибывали, восходили и нисходили, ускорялись все больше и больше. В свете фонарика они напоминали процессию, приведенную в движение учеником чародея из старой сказки, который волшебным образом оживил ручки метелок.
