Стефан откинул его одеяло, взял викария за руки, повернул их ладонями вверх. На каждой ладони были вспухшие красные кольца. Стефан смотрел на них зачарованным взглядом, потому что впервые в жизни видел стигматы.
— Ради Бога, что все это значит? — недоумевал он.
Отец Джеррано, тяжело дыша, подошел к кровати, посмотрел на кольца и спросил:
— Откуда они взялись?
Не ответив на его вопрос, отец Вайкезик обратился к Брендану:
— Что это был за звук? Откуда он приходил?
— Зов, — ответил Брендан хрипловатым после сна голосом, в котором слышалась тихая, очарованная радость. — Меня звали назад.
— Что тебя звало? — спросил Стефан.
Брендан моргнул, сел, откинулся к изголовью кровати. Глаза его, только что смотревшие рассеянно, прояснились, и он впервые посмотрел прямо на отца Вайкезика:
— А что случилось? Вы тоже слышали?
— В общем-то, да, — сказал Стефан. — Эти удары сотрясали весь дом. Удивительно. Что это было, Брендан?
— Зов. Оно меня звало, и я шел на зов.
— Но что тебя звало?
— Я… я не знаю. Звало меня назад…
— Куда «назад»?
Брендан нахмурился:
— Назад к свету. К тому золотистому свету, о котором я вам говорил.
— Что все это значит? — снова спросил отец Джеррано. Голос его дрожал, потому что он не привык к чудесам, как его настоятель и коллега-викарий. — Кто-нибудь уже скажет мне?
Двое других по-прежнему не обращали внимания на его слова.
— Золотистый свет… что это? — спросил Стефан у Брендана. — Может быть, это Бог зовет тебя назад в свою церковь?
— Нет, — ответил Брендан. — Это… что-то. Зовет меня назад. В следующий раз я, может, присмотрюсь получше.
Отец Вайкезик сел на край кровати:
— Думаешь, это случится еще раз? Думаешь, оно будет и дальше звать тебя?
— Да, — сказал Брендан. — О да.
Был четверг, 9 января.
Днем в пятницу Д’жоржа Монателла, работая у себя в казино, узнала, что ее бывший муж Алан Райкофф покончил с собой.
Это известие она получила по телефону — ее срочно вызвала Пеппер Каррафилд, та самая шлюха, с которой жил Алан. Д’жоржа ответила на звонок по одному из телефонов в зоне блек-джека, закрыла второе ухо ладонью, чтобы ей не мешали ни гул голосов, ни треск и щелчки сдаваемых и тасуемых карт, ни звон игральных автоматов. Потрясенная известием о смерти Алана — так, что чуть не подогнулись ноги, — она не ощутила скорби. Алан вел себя эгоистично и жестоко, оплакивать его не было оснований. Жалость — вот единственная эмоция, которую она чувствовала.
— Он застрелился этим утром, два часа назад, — сообщила Пеппер. — Сейчас здесь полиция. Вы должны приехать.
— Полиция хочет меня видеть? — спросила Д’жоржа. — Зачем?
— Нет-нет. Полиция не хочет вас видеть. Вы должны приехать и забрать его вещи. Я хочу, чтобы вы как можно скорее забрали его вещи.
— Но мне не нужны его вещи, — сказала Д’жоржа.
— Это ваша обязанность, нужны они вам или нет.
— Мисс Каррафилд, это был мучительный развод, я не хочу…
— Он на прошлой неделе написал завещание и назвал вас душеприказчицей, вы должны приехать. Я хочу, чтобы эти вещи увезли немедленно. Это ваша обязанность.
Алан жил вместе с Пеппер Каррафилд в высотном кондоминиуме на Фламинго-роуд, в элитном доме, называвшемся «Бельведер», где этой девице по вызову принадлежала квартира. Пятнадцатиэтажное здание из белого бетона с окнами бронзового цвета окружали незастроенные участки, из-за чего оно казалось еще выше. Одинокий дом странным образом напоминал самый большой в мире монумент, самый роскошный надгробный памятник. Он стоял в окружении ухоженных газонов с пышной растительностью и клумбами, но с соседних участков — песчаная почва, заросли кустарника — сюда занесло несколько сухих клубков перекати-поля. Холодный опустошительный ветер, который гонял перекати-поле, завывал под портиком кондоминиума.
Перед домом стояли полицейские машины и фургон из морга, но в вестибюле Д’жоржа не увидела копов — только молодую женщину на сиреневом диване у лифтов, в сорока футах от двери, и за столом у входа — мужчину в серых брюках и синем блейзере, местного охранника и швейцара. Мраморная плитка на полу, хрустальные люстры, восточный ковер, диваны и стулья от фирмы «Хенредон», медные двери лифтов — отделка выглядела роскошно, хотя, создавая это впечатление, дизайнеры явно перестарались.
Когда Д’жоржа попросила швейцара сообщить о ее приезде, молодая женщина поднялась с дивана и сказала:
— Миссис Райкофф, я — Пеппер Каррафилд. Мм… Вы, наверно, вернули себе девичью фамилию?
— Монателла, — сказала Д’жоржа.
Пеппер тоже старалась создавать впечатление высокого класса, но менее успешно, чем дизайнеры интерьера, работавшие на «Бельведер». Она слишком сильно взлохматила свои светлые волосы, придав им тот беззаботный стиль, который предпочитают проститутки. На ней была шелковая фиолетовая блуза — может быть, от Халстона, но она расстегнула на ней много пуговиц, слишком смело обнажив грудь. Ее серые брюки были хорошо сшиты, но слишком узки. Часы от Картье были инкрустированы бриллиантами, но впечатление от них портили безвкусные бриллиантовые кольца на четырех пальцах.
