— Нет. Ко мне мгновенно приходили… какая-то теплота, сильное чувство общности, но они и рядом не стояли с тем, что я испытал, когда с самолета сошли вы. Мы все прошли через нечто необычное, связавшее наши жизни, наше будущее, но мы с вами определенно пережили что-то еще более странное и сильное. Черт! Много слоев, как у луковицы: одна странность поверх другой.
Так они проговорили с полчаса, сидя в салоне машины на парковке аэропорта. Снаружи подъезжали и уезжали машины, январский ветер колотил по «шевроле», стонал, налегая на окна, но они, занятые друг другом, редко обращали внимание на что-нибудь еще.
Джинджер рассказала о своих фугах, о сеансах гипнотической регрессии с Пабло Джексоном, о методах контроля мозга, известных как блок Азраила. Рассказала об убийстве Пабло, о том, как она сама едва спаслась от смерти.
Джинджер явно не искала ни сочувствия к своим страданиям, ни похвалы за то, как она вела себя в чрезвычайных обстоятельствах, но Доминик с каждой минутой все больше уважал ее и восхищался ею. Ростом всего пять футов и два дюйма, весом в сто фунтов, она казалась не менее представительной, чем вдвое более крупные мужчины.
Доминик рассказал о событиях последних суток, а когда Джинджер выслушала рассказ о его последнем сне и всплывших в нем воспоминаниях, то испытала огромное облегчение. Сновидение Доминика подтверждало теорию Пабло Джексона: ее фуги вызывались не умственным расстройством, а тем, что ассоциировалось с ее заточением в мотеле позапрошлым летом. Черные перчатки, шлем с темным щитком приводили ее в ужас потому, что были напрямую связаны с подавленными воспоминаниями о людях в защитных костюмах — тех, что присматривали за ней, пока ей делали промывку мозгов. Сливное отверстие в больничной раковине вызвало панику, потому что Джинджер, вероятно, была одной из «задержанных», отравленных полковником Фалкерком (кем бы он, черт подери, ни был), а потом у нее вызывали рвоту, чтобы она, как и Доминик, избавилась от яда в желудке. Будучи привязана к кровати в мотеле, она, вероятно, прошла не одно офтальмологическое обследование для определения глубины медикаментозного транса: вот почему офтальмоскоп, увиденный тем вечером в кабинете Джорджа Ханнаби, погрузил ее в такой беспросветный ужас. Доминик наблюдал за тем, как напряжение отпускает Джинджер перед лицом неопровержимого свидетельства: ее отключки — не следствие безумия, а отчаянные, но совершенно рациональные попытки избежать встречи с подавленными воспоминаниями, обращаться к которым ей запретили специалисты по промывке мозгов.
— Но что означают медные пуговицы на пальто человека, который убил Пабло? И на форме полицейского? Почему они привели меня в ужас и вызвали фугу?
— Мы знаем, что военные участвуют в сокрытии случившегося, — сказал Доминик, крутя ручку обогревателя, чтобы повысить температуру: обдуваемые ветром окна излучали холод, — а на их формах есть медные пуговицы, правда не со львами. Скорее всего, там тисненые орлы. Пуговицы на пальто убийцы и на форменной куртке полицейского, вероятно, напоминали пуговицы на мундирах тех, кто держал нас в заточении в этом мотеле.
— Да, но вы сказали, что на них были защитные костюмы, а не мундиры.
— Может быть, они не все время носили защитные костюмы. В какой-то момент они решили, что опасность миновала и костюмы можно снять.
Она кивнула:
— Я уверена, так оно и есть. И тогда остается только одно. Эти каретные фонари за домом на Ньюбери-стрит в день убийства Пабло. Я вам рассказывала о них: кованое железо с зернистыми стеклами янтарного цвета. Лампы мигают, как пламя газовой горелки. Совершенно обычные лампы. Но при виде их я отключилась.
— Основания ламп в номерах «Транквилити» имеют форму фонарей типа «летучая мышь» с маленькими янтарными окошками.
— Черт побери! Значит, причиной каждой моей отключки был предмет, напоминавший о тех днях, когда мне промывали мозги!
Доминик помедлил, потом залез под свитер, вытащил поляроидную фотографию из кармана рубашки, протянул ей.
Джинджер побледнела и задрожала, увидев себя, свои пустые глаза, уставившиеся в камеру.
— Гевалт! — воскликнула она и отвернулась от фотографии.
Доминик дал ей время, чтобы прийти в себя.
Снаружи, в гаснущем грязно-сером свете дня, в молчаливом ожидании застыло около десяти машин, похожих на темных, немых, задумчивых животных. Ветер носил по щебенчатому покрытию мусор, мертвые листья, всевозможную труху.
— Это мешугге, безумие какое-то, — сказала Джинджер, снова переводя встревоженный взгляд на фотографию. — Что могло случиться с нами, что оправдывало бы этот продуманный, опасный заговор? Что такого важного мы могли увидеть, черт побери?
— Мы узнаем, — пообещал Доминик.
— Узнаем ли? Позволят ли они нам? Они убили Пабло. Разве они не пойдут на что угодно, чтобы не дать нам раскрыть правду?
Еще раз отрегулировав обогреватель, Доминик сказал:
