Саят Могучий страшно закричал и ничком рухнул на пушистый ковер, устилающий дно кибитки. Длинная его трубка откатилась вбок, несколько тлеющих комочков выпрыгнули на свободу.
Когда в кибитку сунулся слуга Нурали, огоньки уже успели проесть в ковре небольшие дыры; было серо от дыма.
— Могучий! — позвал Нурали и, кашляя, упал рядом с шаманом. Перевернул на спину, заглянул в лицо — глаза пусты и безжизненны, как бесплодные южные пустыни. Однако дышит.
Подхватив его под мышки, Нурали, часто мигая отчаянно слезящимися глазами и едва живой от удушья, поволок хозяина прочь из кибитки.
Чистый степной воздух показался сладким, словно персик. Стойбище встревоженно гудело, печенеги растаскивали деревянные повозки подальше от пылающего жилища Саята Могучего.
Пламя сожрало кибитку шамана в несколько минут.
Далеко на северо-западе, на каменистом берегу Лербю-фиорда, в селении датов, тяжело заворочался во сне и хрипло задышал старый колдун Расмус.
Тарус-чародей открыл глаза. Вишена, Боромир, Дементий и Роксалан кромсали мечами крылья и лапы твари; та злобно отбивалась, но двигалась вяло и неуверенно, не то что раньше. Рядом вертелся Славута, улучая момент для доброго удара. Остальные воины стояли поодаль — им не хватало места, чтобы биться, но каждый готов был вмиг прийти на помощь. Соломея склонилась над все еще лежащей Купавой.
Тарус обнаружил, что до сих пор сжимает плечо Яра; хлопец преданно таращился на него.
— Убей ее! — тихо сказал чародей, указывая на тварь, и юноша молча сжал короткий меч. Воины расступились, пропуская его.
Тварь еще далеко не сдалась, когти и зубы рвали воздух, а если удавалось, то и живую плоть людскую. Три головы, пара лап и шершавые, раздирающие кожу крылья поспевали всюду. Но вот одно крыло перерублено пополам, повисло и другое, сломанное тяжелой булавой великана Омута.
Скоро все было кончено: тройной меч-кинжал Яра по самые рубины воткнулся в шерстистую грудь твари, прямо в сердце, если эта тварь имела сердце.
Холодное дыхание опалило людей. Погасло сияние чудо-изумрудов. Вздрогнула земля.
