Тут меня осторожно тронули за руку, я обернулся и увидел бесшумную белую старушку.
— Гражданин милиционер, — зашептала она, — а вы посмотрите на балконе, в кладовке. Катя с Сереженькой всегда туда прячутся.
Я вышел на балкон и открыл дверь большого стенного шкафа. С просторной верхней полки на меня испуганно смотрела молодая женщина. Она сидела, согнувшись в три погибели, а на коленях у нее спал мальчик лет двух.
— Катя, — сказал я. — Не бойтесь.
Она торопливо кивнула и передала мне мальчишку. Он спал крепко, тихо, редкие шелковые прядки волос слиплись на выпуклом лбу. Соседка взяла у меня мальчика и понесла к себе.
— Катя, — повторил я, — слезайте, не бойтесь.
Хотел помочь, но она отказалась: — Ничего, я сама, я привыкла, — и довольно ловко спустилась вниз.
И я увидел, что она маленькая, беременная, с приличным уже животом. Голова растрепана, на щеке кровоподтек.
— Катя! Неужели нужно ждать, пока соседка вызовет милицию? Чего вы мучались? У вас же телефон.
— Нет, нет, — быстро заговорила она, судорожно пытаясь привести в порядок прическу. — Нет, товарищ милиционер, он не всегда такой… Он, вообще, хороший… Он знаете, какой слесарь — золотые руки! На работе его ценят, и…
— Гена! — крикнул я в комнату. — Одевай этого красавца, заберем его!
Катя замерла с приоткрытым ртом, с поднятыми к голове руками.
— Как — заберем? Куда — заберем? — Тихо, испуганно повторила она, и вдруг все поняла.
— Товарищ милиционе-ер! — взвыла она. Обхватила меня обеими руками и, казалось, сейчас рухнет на колени. — Не увозите его, ради бога, он хороший! Он только иногда такой!
— Катя! — крикнул я, — как вам не стыдно! Вы сами знаете, что он подонок, вон, посмотрите на себя в зеркало!
— Нет! Нет! — рыдала она, и хватала мои руки, и удерживала на балконе. — Я умоляю вас! Умоляю вас! Он хороший! Я люблю его!
— Ну, что будем делать? — спросил Гена, заглядывая на балкон. — Давай закругляться. — Ему уже было скучно. Он оглядел Катину фигуру, покачал головой: — Девушка! Вам же будет спокойней.
— Нет! Нет! — вскрикивала Катя, содрогаясь от истерического плача, — не забирайте его! Я люблю его, он хороший!
Пьяный валялся в кресле в той же позе крайнего изнеможения, бессмысленно щурясь, созерцал потолок. Я подошел к нему и наклонился над его потной мордой.
— Вот, слушай, — тихо проговорил я в эту морду, — скажи спасибо жене, я тебя сейчас не заберу. Но учти, еще один такой дебош, и я тебя засажу года на три. Понял?
Он смотрел мимо меня, в потолок. Облизнул толстые губы и проговорил весело:
— Жоржик! Все понял!
Я тряхнул его еще разок и зачем-то грозно повторил:
— Вот учти!
Катя провожала нас в коридоре, всхлипывала, бормоча:
— Спасибо, товарищ милиционер. Он теперь будет спать, он — все, отбуянил…
— Катя, Катя, — буркнул я. Можно было сказать, что она враг себе, ему, своим детям, но я промолчал. Она стояла заплаканная, с кровоподтеком на лице, в тонком старом халате, что едва застегивался на животе, и — черт знает что! — выглядела счастливой.
— Он вообще-то хороший, — торопливо объясняла она. — Это он иногда, когда выпьет. А я уже знаю, я верхнюю полку в кладовке держу пустой и мы, если что — туда с Сереженькой прячемся. А он поищет-поищет и засыпает. Никогда не догадывается кладовку открыть…
Мы ехали назад, в дежурку, и я думал о том, что мне и вправду нужно уходить. Вот Григорий наверняка забрал бы этого мерзавца. А я — сопляк, рохля. Она, эта Катя, сама бы потом спасибо сказала.
— Поспать бы! — зевнул Гена где-то надо мной.
…В дежурке крутилось кино на всю катушку. Еще в коридоре мы услышали истерический тенорок:
— Мне сы-нилась та, с ква-дыратными гыла-зами, что сны мои па-ран-зительно вела…
Захлебывающийся слезами женский голос и окрик Аршалуйсяна:
— Ти-ха! У меня два уха!
На стуле полулежал мужик с узкими щелками глаз на черном лице, с мокрыми подвижными губами. Рука, с вытатуированным перстнем на среднем пальце, то и дело нервно отряхивала брюки.
— Мишка-Монгол, — тихо сообщил мне Ядгар, — шесть дней как из зоны и, видишь, уже устроил сожительнице и дочке веселую жизнь.
Сожительница, как назвал ее Ядгар, еще молодая женщина, сидела в противоположном углу комнаты и плакала, сильно вздрагивая. Рядом сидела девочка лет шестнадцати, смуглая, узкоглазая, как отец, вся напружиненная.
Мишка-Монгол говорил без умолку, то матерился, то пел, как будто внутри его расстроился какой-то механизм.
— Это мне не дочка! Это падла, слышала, доча? — аккуратно выговаривал он злорадным тенорком. — Я тебя, доча, собственными руками придушу.
Женщина громко зарыдала, а девочка все так же напряженно и прямо сидела, молча глядя на отца ненавидящим взглядом.
— А ну, молчи! — прикрикнул на Мишку Аршалуйсян. Тот встрепенулся и громко запел.
— Посадите его лучше, — вдруг сказала девочка негромко. — Я его все равно убью.
Мишка-Монгол оборвал пение и ласково-изумленно уставился на дочь.