— «Тяжелая баба, — подумал я. — Тоже не умеет все это как-то легко, красиво…» И опять забормотал:
— Ну, как же… Ведь вы не обязаны… Воскресенье… Мы так благодарны.
— Я пришла, потому что Валентина Дмитриевна просила, — отрезала она. — А это уберите, — и потянулась к вешалке за курткой. Я разозлился. «Ну нет! — подумал я, — еще обязанным тебе оставаться?» И опять принялся всучивать ей пятерку.
— Нет, вы возьмите, пожалуйста… Как же так… Нам неловко. Мы не позволим…
Почему-то, бормоча, я все время называл себя императорским «мы», хотя, конечно, понятно почему: я представлял собой себя и возмущенно-благодарных бабу с дедом.
Я бормотал ненавидящим голосом пошлые благодарственные глупости, совал куда-то, в направлении ее корпуса, купюру, а она хватала мои руки, отпихивала их и восклицала:
— Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?
Все это было похоже на небольшую драчку.
— Нет, уж вы, пожалуйста, возьмите! — крикнул я. — Вы ставите меня в глупое положение!
— Это вы меня ставите! Я просто для Валентины Дмитриевны, потому что Валентина Дмитриевна… — и все хватала мои руки и жалобно выкрикивала: — Что вы делаете? Что вы делаете?!
И тут я придумал гениальную штуку. Я снял с вешалки куртку медсестры и, хотя та немедленно предъявила свое «бросьте!», насильно натянул на ее тощие плечи. Пятерку незаметно сунул в карман куртки.
— Ну, спасибо, — облегченно выдохнул я.
— Просто Валентина Дмитриевна такой человек… — бормотала она по инерции, не поднимая глаз.
И вдруг подняла, и я увидел, какие это уставшие, умные глаза. Я молча открыл дверь, и она также молча выскользнула на лестницу, не прощаясь. А я добрел до детской, где лежала Маргарита, остановился посреди комнаты и громко сказал в пространство:
— Все!
В этот момент позвонили в прихожей. Я знал — кто это, просто не думал, что она обнаружит пятерку так скоро. Медсестра влетела в квартиру, и в коридоре между нами вторично произошла небольшая свалка. На этот раз она — красная, возмущенная, — совала мне пятерку, а я хватал ее за руки и беспомощно выкрикивал:
— Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?
Руки у нее были худенькие и горячие, а волосы выбились из-под берета на лоб и лезли в глаза. В конце она исхитрилась сунуть эту ненавистную бумажку за ворот моего свитера, что было с ее стороны неслыханной подлостью, потом привалилась к стене и, тяжело дыша, сказала:
— Дайте валидолу.
Я принес с дедовой тумбочки валидол, она отломила полтаблетки, положила под язык и проговорила, упрямо глядя в стену перед собой:
— Почему обязательно за деньги? Что, я не понимаю? У меня самой сын в больнице… с желтухой… И Валентина Дмитриевна рассказывала о вашей девочке.
Я вдруг вспомнил ее имя.
— Надя… — сказал я, — может быть, надо помочь? Чем я могу вам помочь? Что нужно?
— Ничего не нужно, — сказала она и заплакала. — Ничего мне не нужно… ничего…
Дело приняло для меня совсем скверный оборот. Я привалился к противоположной стене и молча смотрел на Надю, не зная, что делать дальше. Наверное, следовало взять ее тощую лапку и пожать, и погладить, и сказать что-то ласковое, но я сроду таких штучек делать не умел, и вообще, с женщинами я — швах. Она вытерла слезы и сказала:
— Дайте пожевать что-нибудь. Я с утра на уколах, поесть не успела, а ехать еще в больницу к сыну на другой конец света.
— Надя! — возопил я, — у нас борщ! И пирожки! Я подогрею.
— Нет, я не успею. Кусок хлеба и что-нибудь… колбасы или сыра… Если можно… Я уже опаздываю.
Я поскакал на кухню, свернул большой куль из газеты, побросал в него пирожки с капустой, на которые у бабы несравненный талант, схватил из буфета пригоршню конфет, несколько яблок.
— Ой, я столько не унесу, что вы! — сказала она.
— Унесете, — строго возразил я, набивая конфетами карманы ее куртки.
— До свидания, — она повернулась, чтобы выйти.
— Постойте! — сказал я, — тут… куртка у вас… в известке… — схватил щетку и судорожно стал тереть рукава ее куртки.
— Спасибо… До свидания.
— Постойте! — сказал я, — когда я вас увижу… в смысле… результатов анализа…
— Вам завтра Валентина Дмитриевна скажет. До свидания.
— Постойте! — безнадежно выкрикнул я. — Я провожу вас!
— Нет-нет, ни в коем случае! — отрезала она.
Мы чинно пожали друг другу руки, и она ушла. Я не выскочил на балкон смотреть сверху, как она переходит через дорогу, хоть почему-то мне хотелось это сделать, а зашел в детскую. Маргарита лежала на диване зареванная, изнемогшая от пережитой своей маленькой драмы.
— Саша, — тихо и озабоченно спросила она, — врачуха взяла синий рубль?
Я наклонился и потрогал губами ее вспотевший лоб.
— Саша, — также тихо и грустно проговорила Маргарита. — Давай так играть, как будто ты был моя собака, а я была твой человек…
Едва я открыл ключом дверь, в прихожую вылетела клокочущая баба и выпалила:
— Старый дурак! — потом вгляделась в меня в темноте прихожей и сказала жалобно: — А, это ты, Санечка…
Я принялся расшнуровывать туфли.
— Баба, единственно, чем могу тебя утешить, что лет через тридцать я вполне сгожусь под это определение.