Женщина подняла лицо к небу и махнула рукой. Ей было лет около сорока — открытое лицо с чертами крупной лепки. Больше всего Уильямса поразили глаза женщины — черные, блестящие, глубокие. Казалось, что он встретился с ней взглядом.
На эти секунды глава Чрезвычайного Комитета перестал быть чиновником, ответственным за судьбу мира, он перестал быть наблюдателем, он престал слышать голос Лароша, жужжание вентиляторов охлаждения и жестких дисков. Он словно оказался там, на ветреном побережье Атлантики, за считанные секунды до удара миллионов тонн воды…
Ревел вертолетный двигатель, дрожала испуганная земля, плотный поток воздуха прижимал к асфальту песчаную пыль.
— Благослови вас Бог! — крикнула женщина поднимающемуся геликоптеру, под брюхом которого болтался ее сын. Ее спасенный сын. Мальчишка тянулся к родителям, но лебедка сматывала трос, а вертолет рванул ввысь, заваливаясь на бок, чтобы увернутся от…
— Гони, Луиш! — женщина повернулась к мужу, но тот смотрел на стену воды, которая уже влетела на пляж.
Она не была бесшумной. Цунами ревела, как тысячи курьерских поездов, как стартующий носитель, и звук этот останавливал дыхание и сердце.
Вертолет уходил прочь от побережья, набирая высоту.
Мужчина и женщина в кабриолете смотрели на собственную смерть.
Уильямс видел все сразу, и от того, что он видел, виски его покрывала седина. Он должен был оставаться спокойным, равнодушным, анализировать, созерцать, искать решения, но, хотя между ним и волной были тысячи километров, его трясло от ужаса. Не за себя. Не за судьбу человечества. За этих двоих в маленькой красной машинке на краю неумолимой вечности.
Уильямс вдруг почувствовал всю беспомощность человека перед лицом мощи, сминающей планету, перед лицом невидимых и неощутимых без приборов сил, способных смахнуть людей с поверхности Земли, как пыль, как ненужный мусор. Можно сколь угодно искренне считать себя венцом творения, но только до того момента, как природа не наступит на тебя с таким же равнодушием, как ты наступаешь на подвернувшегося муравья.
Волна ударила по домам на побережье. Она не смела их, просто проглотила. Женщина в желтом протянула руку мужу, и он ухватился за нее как за соломинку…
Волна накрыла скалы, дорогу и дома за ней, покатилась пенным валом в глубь побережья.
Уильямс снова услышал звуки: голоса комментирующих и баритон Лароша, повторяющий:
— Вы слышите меня, сэр? Сэр! Вы слышите меня?
Уильямс провел ладонями по вискам, смахивая с засеребрившихся волос испарину. Ладони пахли страхом, и Уильямс даже украдкой оглянулся — не видит ли кто его в минуты слабости? Но он по-прежнему был в одиночестве.
Он откашлялся в кулак и выключил экраны. Он знал, что все будет очень плохо, но его заботило то, что случится дальше. Или не случится, если повезет.
— Я слышу вас, Ларош. Предлагаю обсудить вашу гипотезу всем вместе. Включаю общую связь. Прошу подтвердить слышимость…
Солнце медленно падало к горизонту, и его раскаленный косматый шар множился в гранях, затененных до предела термических стекол, тысячами мелких пушистых отражений.
Город жил обычной дневной жизнью — одинокие машины на магистралях, забитые до предела паркинги, накрытые черными панелями солнечных батарей. Люди спали в своих кондиционированных клетках, чтобы встать с последними лучами светила и отправиться на работу — как раз в то время, когда из дневных клубов повалит отсыпаться пьяная от водки и ковиса толпа богатеев.
Город ждал темноты. Копил энергию и ждал, пока температура воздуха упадет хотя бы до 55 градусов Цельсия. Пока на мониторах горели цифры 72,5, и ветер, налетавший на пластиковые пальмы, нес не облегчение, а красноватую пыль.
Крыс спал прямо за рабочим столом: его сморило под вечер. Он положил голову на руки и вырубился раньше, чем сообразил перебраться на диван. Третьи сутки без сна давались ему тяжело, совсем не так, как пять лет назад. Возраст, ничего не поделаешь.
Он спал крепко, без сновидений, но проснулся за доли секунды до того, как зазвонил сотовый. Он ловко ухватил трубку рукой, не открыв глаз.
— Слушаю, — сказал Крыс, стараясь придать голосу бодрость.
— Есть окно!
Крыс выпрямился.
— Большое?
— Около часа.
— Когда?
— Пятнадцать минут до открытия.
— Касание прервано?
В трубке хмыкнули.
— Если бы. Это джамп-аут.
— Готовь, — выдохнул Крыс, нажимая кнопку на селекторе громкой связи. — Дежурную группу в джамп-зал!
Крыс оперся руками на стол, глядя, как на мониторе его компьютера появляются расчетные данные окна.
— Давыдов, — сказал Крыс негромко. — Давыд, мать твою… Ну где тебя черти носят!
Кирсанов посмотрел на готовую к джампу группу.
Техники проверяли фиксирующие ремни, крепления инициаторов. Светился голубым светом активированный генератор, и от этого сияния по лицам джамперов бродили быстрые легкие тени.
— Готовы, ребята? — спросил Кирсаныч вполголоса.
Он знал, что его не слышат.
