Не отдавая себе отчета, Абигейл потянулась к телефону на стене. Она набрала 911 и только потом сообразила, что в трубке нет гудка. Наверное, из-за обрыва электрических проводов пострадали каким-то образом и телефонные линии. Ее мобильный остался в сумочке, которую она бросила на столик возле двери, как только вошла в дом, и расстояние до него показалось ей невообразимо большим. Но что бы она сказала диспетчеру службы спасения? «Женщина, которую я пригласила в свой дом, злоупотребила моим гостеприимством и теперь угрожает мне»? Чем? Никаких конкретных угроз от Консепсьон не последовало. В ее действиях не было никакого насилия.
Абигейл поняла, что сейчас отчасти сработало ее собственное чувство вины. И все же ей не удалось отделаться от страха, подползавшего к горлу.
— Думаю, вам лучше уйти, — сказала она.
Консепсьон бросила на нее долгий взгляд — взгляд, пронзивший Абигейл до глубины души.
— Не беспокойтесь, я уйду, сеньора, но запомните — я буду здесь, в вас, всегда. — Она постучала пальцем по лбу. — Вы никогда не забудете имени Милагрос Санчес.
В этот момент Консепсьон Дельгадо, казалось, воплощала в себе все, что в жизни Абигейл вышло не так. Все ошибки, которые она совершила. Все, что она потеряла и что ей еще предстояло потерять. Эта женщина была монолитом, гранитной фигурой с обличительно указующим на нее перстом. А темная лужа воды у ее ног, поблескивающая в тусклом мерцающем свете свечи, напоминала кровь.
У Абигейл задрожали ноги. Чтобы не упасть, она схватилась за край кухонной стойки.
— Уйдите, прошу вас. Просто уйдите. — Это прозвучало даже не как просьба — с ее губ сорвалась мольба.
Несмотря на свое жалкое состояние и потрепанную одежду, Консепсьон продемонстрировала достоинство, подобающее настоящей королеве. С видом, более красноречивым, чем любые слова, она повернулась и величественно вышла в полумрак коридора. Она исчезла так бесшумно, что, если бы не лужа воды на полу и ведущая к выходу цепочка блестящих мокрых следов, Абигейл вполне могла бы принять происшедшее за игру собственного воображения.
Консепсьон медленно брела по подъездной аллее, слабо представляя себе направление, куда ей надо идти. Когда она нашла дом сеньоры после показавшейся ей бесконечной дороги сюда от железнодорожного вокзала под проливным дождем, который промочил ее до нитки, было еще светло. Сейчас же стояла кромешная тьма. У нее кружилась голова — после завтрака она целый день ничего не ела, — и, несмотря на дождь, ей так хотелось пить, будто она шла по пустыне. Ужасное ощущение тщетности всех своих усилий охватило ее, заставив сердце болезненно сжаться. Чего она добилась, кроме того, что чуть не убила себя, добираясь сюда? Какое страшное наказание навлекла она на голову сеньоры?
Консепсьон неожиданно для себя поняла, что не нужно искать здесь справедливости. Даже если газеты напечатают ее рассказ, какой от этого будет толк? Все равно ее дочь не вернуть к жизни. И не предотвратить подобной трагедии, которая может случиться с бедными беззащитными рабочими. Да, ненадолго поднимется шум. Но коррупцию это не остановит; богатые будут становиться еще богаче, наживаясь на труде бедных; порядочность и честность все так же будут приноситься в жертву алчности; и всем, за исключением тех, кто непосредственно пострадал в результате этого, по-прежнему будет все безразлично.
А что касается самой Консепсьон, то она, возможно, и испытала какое-то удовлетворение, увидев сеньору подавленной. Однако эта женщина оказалась не таким уж монстром, ведомым исключительно жаждой наживы, каким она ее представляла. По лицу сеньоры Консепсьон видела, что той не чуждо сострадание. И хотя угрызения совести, которые могла испытывать сеньора, не шли ни в какое сравнение с тем, что вынесла Консепсьон, следовало признать, что в словах Абигейл Армстронг была доля правды. Да, действительно, все всегда выглядит иначе, когда речь идет о собственном ребенке. Испытывала бы сама Консепсьон ту же всепоглощающую ярость, если бы в огне погиб ребенок другой женщины? Например, девочка Сильвии Руис, которая работала рядом с ней? Или эта толстая и глупая дочка Мануэлы Ортега?
