Их последняя встреча полностью

Она спустилась с трапа самолета, села в машину, но сейчас уже почти не помнила дорогу из аэропорта. Выйдя из машины у отеля, она оказалась перед зрителями: портье в униформе да еще одного мужчины в темном пальто, проходившего через вращающуюся дверь. Мужчина в пальто на мгновение замешкался, раскрывая зонт, который тут же вывернулся на ветру. Он смутился, затем принял сосредоточенно задумчивый вид — теперь уже она была его зрителем, — выбросил ставший ненужным зонт в контейнер для мусора и двинулся дальше.

Ей не хотелось, чтобы портье брал ее чемодан, и, если бы не витиеватая позолота навеса и идеально отполированная медь входа, она могла бы сказать ему, что в этом нет необходимости. Она не ожидала увидеть высокие колонны, поднимающиеся до потолка, который трудно было разглядеть, не прищурившись, или простеленный между этими колоннами розовый ковер, такой длинный, что подошел бы для коронации. Портье молча вручил ее совершенно не соответствующий этому великолепию чемодан коридорному, словно выдавая какую-то тайну. Она прошла по безлюдному холлу, загроможденному дорогой мебелью, к стойке администратора.

Линда, которая когда-то терпеть не могла собственного имени, протянула свою кредитную карточку, когда ее об этом попросили, расписалась на бланке и взяла пару ключей: один пластиковый, другой — обычный металлический ключ от мини-бара. Она направилась, ориентируясь по указателям, к группе лифтов, по дороге обратив внимание на высокий, с десятилетнего мальчика, стол красного дерева с букетом гортензий и лилейников. Несмотря на всю элегантность отеля, музыка, звучавшая в лифте, была приевшейся и навязчивой, и она удивилась, подумав, как могли здесь допустить подобное. Она проследовала по широкому пустому коридору, построенному в ту эпоху, когда простор еще не считался роскошью.

Тяжелая белая филенчатая дверь ее номера отворилась с мягким щелчком. Зеркальный холл служил, кажется, еще и баром или гостиной; на окнах висели тяжелые шторы, а застекленные створчатые двери с занавесями вели в спальню, более просторную, чем зал у нее дома. На мгновение бремя тяготевших над ней обязательств сменилось удивившим ее приятным ощущением того, что ее балуют. Но затем она взглянула на льняные подушки цвета слоновой кости на массивной кровати и подумала об излишней расточительности: ведь спать здесь ей предстоит одной — ей, которая могла бы вполне удовлетвориться узкой кроватью в небольшой комнате, ей, кто уже не считал кровать тем местом, где можно дарить или принимать любовь либо просто заниматься сексом.

Она немного посидела в своем промокшем плаще, ожидая, пока коридорный принесет чемодан. Закрыв глаза, попыталась расслабиться — сделать то, чего, в принципе, никогда не умела. Она никогда не занималась йогой, никогда не медитировала, убежденная, что это своего рода капитуляция, признание того, что она уже не в состоянии вынести соприкосновения с реальностью — своим старым любовником. Она чувствовала себя женщиной, которая решила вдруг повернуться к озадаченному мужу спиной, хотя раньше была такой ненасытной.

Линда открыла дверь молодому коридорному и дала ему щедрые чаевые, чтобы хоть как-то компенсировать крошечные размеры своего такого трогательно маленького чемодана. Она чувствовала на себе испытующий взгляд коридорного — безучастный взгляд на женщину средних лет. Она подошла к окнам и раздвинула шторы: даже тусклый свет дождливого дня показался яркой вспышкой в этой комнате. За окном выступали расплывчатые очертания здания, виднелись унылые мокрые улицы, проблески серого озера между небоскребами. Две ночи в одном гостиничном номере. Возможно, к воскресному утру она уже запомнит номер своей комнаты и ей не придется уточнять его у портье, как это приходилось делать не раз. Она была убеждена (хотя эту убежденность явно не разделяли служащие отеля), что ее неорганизованность объяснялась причинами чисто физическими: ей приходилось думать о слишком многих вещах, а времени для этого было мало. Она уже давно смирилась с тем, что на размышления у нее уходит очень много времени (как она заметила, больше, чем у других). В течение многих лет она позволяла себе думать, что такая медлительность — результат ее профессии, хотя на самом деле все обстояло как раз наоборот. Дух искал и находил себе работу, а неудовлетворенность начиналась, когда он не мог этого сделать.