— Оставьте их в покое — все равно ничего не скажут, — сказал молчавший доселе Чекмырь. — Их заговорил шаман. Это вроде спецгипноза. Скоро они проснутся, но отключатся, едва речь зайдет о покушении.
Археолог поверил ему и отозвал вошедшего в раж Шестерню.
Спустя десять минут бочайцы открыли глаза.
— Шуганите лошаков и расклейте этих, — приказал археолог. — Пусть валят на все четыре стороны. Нам пора ехать.
«Возвращение к жизни малоприятно. Уже совсем настроился, что отныне и присно дом твой — райские кущи, и на тебе!.. Пинком — обратно, в этот пакостный, полный мерзавцев мир".
Ну, если не судьба, если снова терпеть всякие безобразия, надо хоть что-то получить взамен. С паршивой овцы хоть кизяка кусок… Философский взгляд на жизнь приобретаешь, побывав там. Умиротворение отныне поселяется в твоей душе, а злость, обиды, зависть рассасываются без следа. Да, есть такое мнение. Но ведь врут, мерзавцы. Опять врут як сивые мерины.
Еще острее становится зрение: начинаешь замечать вокруг даже самые мелкие, незначительные гадости и мерзости. Еще тоньше обоняние и слух — само собой. Все равно что привык жить на полюсе, на льду спать, с белыми медведями в салочки играть — сидел и не рыпался. А теперь в,отпуске побывал на южном море: на песочке горячем валялся, с красотками жаркими дружил. Но вот вернулся в родные пенаты — и что? Невтерпеж. И холод, что до костей пробирает, и лед беспросветный, и медведи воньливые — все надоело хуже пареной репы. Кстати, не белые они вовсе, а желтые. И тут вранье…»
Над головой нависала какая-то махина. В первый миг Кнутсен подумал: сейчас упадет. Хотел откатиться в сторону, но смог только на бок перевернуться. Дальше — стена. И связан он был по рукам и ногам — крепко, профессионально. Не в путах дело — с ними бы спецагент разобрался. Дело в охране, что вокруг затаилась. Чуял он живых людей поблизости — целую толпу народа. Бдящего, а не дрыхнущего без задних ног. Черные дырки нацеленных дул Серый Лис за километр заметит — это у него в генах.
Значит, надо осмотреться и ждать удобного случая. Осмотрелся, сколько смог. Оказывается, нависала над ним лапа большущего льва — каменного, само собой. И вообще здесь было что-то вроде древнего храма — часть стен и статуй еще не обвалились, но вот-вот рухнут. С одной стороны виднелись щербатые ступени широкой лестницы, с другой — покрытая трещинами стена. В них пустил корни зеленовато-коричневый плющ. Трещали цикады, пиликали кузнечики, протяжно ухала на краю леса неизвестная птица. Пахло пыльной листвой. А если как следует принюхаться, можно различить запах пота и машинного масла. Здесь издавна обитают люди.
Радости, что живехонек остался, спецагент не испытывал. Потому что не помнил ни черта. Вернее, партизан, забравшихся в След, он с натугой вспомнил, а затем — полный провал. Поигрались на Бочасте с его памятью, порезвились. К тому же он теперь гол как сокол — и оружие отобрали, и спецсредства, и пояс с антигравом.
Минут десять пролежал Кнутсен — и никакого прогресса. Решил подать голос:
— Водички бы, братцы. В горле пересохло, — простонал на столичном диалекте дурного бочайского кос-молигва. Авось поймут.
К нему подошел человек в маскировочном костюме, расстегнутом до пупа, кроссовках «адидас» и пятнистой панаме. Черное лицо разрисовано бурыми полосами. В руках он держал маленький автомат с толстым Дулом. Этот тип первым делом пнул Кнутсена ногой, УГОДИВ по селезенке, затем харкнул зеленой жеванкой с острым запахом и лишь тогда заговорил:
— Ты-ы! Жалкое отродье! — он выплевывал слова вместе с остатками зелени. — Ты шпионил за нами! Кто тебя послал?! Говори! — И снова пнул — на сей раз по печенке.
