Сначала вообще ничего не было. Или было — ничто?…
Потом стало: и вокруг — ничего, и внутри — ничего. И то, что внутри, долго маялось своей неопределённостью и ничегошностью.
Наконец, вокруг что-то стало происходить. Возник шум, но его невозможно было понять. Добавились цветные пятна, много-много мелких пятен, они, сбившись в стаи, толклись и дрожали… проносились мимо — но ухитрялись оставаться на месте… группами… роем… выворачиваясь наружу — и проваливаясь сами в себя… Шум разделился на отдельные звуки, звуки дробились и отражались, повторялись, то затухая, то усиливаясь…
Эта невнятица ничего не давала, ни осознания того, что происходит, ни возможности определить — с кем или с чем, и что такое оно само — то, что видит и слышит эту самую невнятицу. Не было верха и низа… Не было ничего… кроме тягостного чувства потерянности, бессмыслицы, беспомощности… которое всё длилось, длилось… длилось…
…«Это я? — возникла, наконец, первая мысль. — А что такое — я? И что это всё такое?»
…«Что происходит?» — понимание не наступало. Но наступило привыкание и смирение:
«Наверное, так и должно быть… Наверное, это и есть моя жизнь».
Если это была жизнь, то довольно противная.
…Цветные кусочки перестали выворачиваться сами из себя, теперь они мелко подёргивались на своих местах, пытаясь с этих мест сорваться — но стало понятно, что никуда они не денутся. Со временем они слились в большие пятна, пятна обрели объёмы, формы… Но всё оставалось бессмыслицей. Ни до чего нельзя было дотянуться, дотронуться — потому что не было тела, а мысль металась немощно, суматошно. Появилось подозрение, что всё это как-то неправильно, всё должно быть не так… Но как?
Ни малейшего понятия…
…Позднее добавились ощущения холода и боли. И определение границ этой боли. Все звуки и цветные формы оставались за пределами боли, снаружи. Одновременно пришло понимание: болит то, что живёт и думает, и видит, и слышит:
«Это — я. Это моя боль. Мне больно. У меня есть, чему болеть. Моё тело болит».
Боли было слишком много, и на какое-то время наступил перерыв в ощущениях и попытках думать.
Ещё позже удалось понять: больно не всегда одинаково, если шевелишься — болит сильнее. Но зато теперь возникло осознание себя, удалось увидеть и узнать собственные руки, ноги, торс, всё это располагалось, где и обычно, без возражений подчинялось воле, значит, хоть кости остались целы…
«Жива, надо же», — удивление что-то сдвинуло в сознании, и память вступила в свои права. Облегчение оказалось временным. Теперь она знала, кто она, но не имела понятия, где, и что произошло.
Стараясь не потревожить боль, осторожно подвигалась, ощупала себя… Да, всё при ней.
И всё болит. Что такое сделал Проклятый? Что он натворил? Ну, что бы это ни было, а уж он постарался… Она только надеялась, что не осталась в долгу. И что дядьку удалось отстоять.
Отчётливо помнилось, как рушилась, распадаясь, гостиная. И как гадко Гор копался у неё в сознании… Её передёрнуло — и напрасно: боль радостно вгрызлась во всё, что посмело дёрнуться. На некоторое время пришлось забыться…
…привела в себя гроза. Разряды били часто и близко, слепящие вспышки сливались в одну, и грохот почти не разделялся на составляющие его отдельные удары, почва содрогалась, воздух, напоённый влагой и насыщеный электричеством, покалывал кожу… Миль даже сквозь плотно зажмуренные веки видела этот яркий, холодный свет. Съёжившись в комок, она всем телом тряслась крупной мучительной дрожью, от которой ноющее тело болело ещё сильнее. Поняв, что недалеко до судорог, постаралась расслабить сведённые мышцы. Сразу не получилось, расслабляться пришлось поэтапно, долго. Не скоро, но удалось собрать себя в единое целое и как-то встать.
Под ногами был камень. Мечущийся неживой свет давал возможность разглядеть, что вокруг — довольно просторная пещера ли, грот ли, дальний конец которой скрывал тёмный зев провала, куда отсветы разрядов не доставали. Но Миль туда в любом случае не собиралась. Её больше интересовало, а что за пределами пещеры, и когда вся эта свистопляска закончится. А там, за пределами, не сказать, чтобы лило — там почти стояла стеной вода. Миль никогда не видела таких дождей. Выставив руку, убедилась, что идти под таким «дождём» невозможно: руку ударило напором воды и отбило вниз и назад… Если рискнуть и выйти под «дождь», поток просто собьёт с ног, придавит тело к земле и очень быстро утопит. Кстати, об «утопит»: вода понемногу прибывала, подползая к ногам.
Подставив ладони под стекающую со стены струйку, Миль напилась. И побрела выбирать местечко повыше и посуше…
