И вот теперь она стояла, вымотанная, расстроенная, и думала, что всё это ужасно нечестно, и глупо, и бездарно. И хоть бы любовник про неё вспомнил, но нет, этот засранец, видно, решил, что одного раза достаточно.
Она совсем было уж собралась уйти с балкона, когда в разнообразный шум улицы добавился знакомый звук.
Елена с удивлением поняла, что у неё радостным волнением дрогнуло сердце, и перевесилась с балкона, ища глазами по улице.
Из-за поворота ловко вылетел скутер с ладным щуплым седоком. Он проскочил между фургоном и такси, вырулил к противоположному тротуару и остановился напротив заднего фасада гостинички.
Мужчина поставил мотороллер на подножку, сошёл и легким движением сбросил шлем на руку. Поднял взгляд и увидел её. Просиял улыбкой и крикнул:
— Хей! Лена!
Она замахала рукой в ответ.
* * *
Бабушкин девятиэтажный дом стоял чуть на отшибе от улицы, по которой ходил транспорт. Я вышла из трамвая и пошла по темнеющему переулку, глядя под ноги. Серый асфальт покрывали золотые отсветы фонарей и синие пятна теней. Поднялся ветер, листва заволновалась и громко, сухо зашумела тем особенным осенним шумом, который вкрадывается в лето, когда ничего ещё не напоминает о холодах.
Я подошла к самому дому, к подъезду, возле которого темной пеной вскипали под ветром кусты сирени и бузины. Посмотрела наверх, на окна пятого этажа — темные. Я села на скамейку и поставила рядом с собой свой мокрый, дурно пахнущий рюкзак.
Когда-то же она вернётся домой.
Её миниатюрная фигура показалась со стороны остановки почти сразу. Она шла как обычно бодро, мелкими твёрдыми шагами, неся в руке большую кожаную сумку-портфель. Подходя поближе, она заметила меня и ненадолго замедлила шаг. Потом снова пошла твёрдо и живо, стуча квадратными каблуками тёмных строгих туфель.
Подошла, остановилась, смерила меня бесстрастным взглядом. Её лицо, и всегда-то слегка напоминавшее профиль индейца с сувенирной монетки, стало совсем острым и сухим, морщины залегли следами граверного резца. Я сглотнула и сказала:
— Привет…
— Здравствуй, — ответила бабушка бесцветным, невыразительным голосом. — Давай, пошли в дом.
Мы поднялись на лифте, прошли длинным темноватым коридором. Бабушка открыла дверь, с усилием прижав её плечом, чтобы провернуть ключ, включила свет в прихожей.
Сказала всё тем же ничего не выражающим тоном:
— Руки мой. Котомку свою грязную здесь брось. Я чайник поставлю.
Я разулась, бросила рюкзак под вешалку и прошла в крошечную ванную. Моя руки, я вдруг почувствовала неодолимое желание расплакаться, и не смогла сдержаться.
На кухню я пришла, растирая красные распухшие глаза. Ох и наревела ж я сегодня слёз, наверное, ведро.
— Занятия у тебя когда начинаются? — спросила бабушка. Она стояла спиной ко мне, смотрела в тёмное окно.
Занятия? Я остановилась, прислонившись к косяку. Я не могла понять, о чём она спрашивает.
— В училище занятия.
Я приложила висок к крашеной деревяшке и ненадолго закрыла глаза. Бабушка молча ждала. Завыл чайник — сперва тихо и низко, потом всё выше и громче. Бабушка протянула руку и не глядя повернула регулятор конфорки.
Занятия. Я выпрямилась, прошла к столу, села, потрогала клетчатую, желтую с розовым клеёнку. Сказала честно:
— Я не помню.
Бабушка вздохнула, повернулась к шкафчикам, принялась доставать заварочный чайник, жестянку с чаем, жестянку с мятой, банку с вареньем, хлеб…
— Я схожу в училище и узнаю. Наверное, собрание будет как обычно перед началом года…
— Сходи, — бабушка взяла прихваткой чайник и принялась заливать в заварник кипяток.
Я посидела молча, не зная, что говорить и говорить ли. Взяла в руки толстенькую белую чашку с большими фиалками.
— Пока на раскладушке поспишь, — сказала бабушка, открывая холодильник, и добавила, выкладывая на стол новую пачку сливочного масла:
— Потом тахту у родителей заберёшь.
— А… отдадут? — я с удивлением подняла на неё взгляд.
Бабушка с неопределённым хмыканьем вытащила из-под стола табурет, села и сказала:
— Пусть попробуют. Не отдать-то.
Я опустила дрогнувшие руки с чашкой. Увидела свои поцарапанные, загорелые и такие пустые запястья — и из глаз снова, снова, опять неостановимо полило.
Глава 38.
2005
У Насти Таракановой нет недостатков.
Она с детства понимает, что полагается быть скромной, поэтому никогда не станет хвалиться своими достижениями и достоинствами, но она твёрдо знает: у неё нет недостатков, это очевидно. Она умна, это говорят ей все с детского сада. Она хорошо учится и прекрасно работает.
Она красива, это видно ей в зеркало и подтверждается тем, как относятся к ней люди, как они смотрят на неё — со сладким умилением, пока она была маленькой, с симпатией и теплом, когда она чуть подросла и с опасливым восхищением, когда она стала совсем взрослой.
Она аккуратна и внимательна. У неё самые чистые тетради в классе, и в обычной школе, и в музыкальной. И конспекты у неё самые лучшие во всей параллели, от первого курса и до последнего.
