— А что о деле? — я встала и пересела на противоположную скамейку. Вроде, так меньше задувало в шею. — Зачем тебе впутываться? Ты не путешественница, не толкачка. Что бы тут ни происходило, тебя это не коснётся.
— Других коснётся.
— Ну а тебе-то что? — сигарета дотлела. Я поискала взглядом пепельницу и обнаружила банку из-под зелёного горошка у ножки лавочки. Ткнула туда окурок, снова встала.
Олеся затянулась ещё раз, тоже сунула окурок в банку, выпрямилась.
— Я стражница. Моё дело — помогать и защищать. Что бы тут ни происходило.
— Ой, фу, сколько пафоса! — я друг поняла, что уже не уйду вот так просто. Села обратно на скамейку и попросила:
— Дай ещё одну.
Снова эта привычная суета — достать, сунуть в рот, пощёлкать зажигалкой, потянуть в себя горький дым. Вдруг заболели ссадины на лице, та, что я получила на болконе Елены, и та, которую мне поставил неизвестный нападавший.
— Пафос — это моё нормальное состояние, — сообщила Олеся, тоже опустившаяся на лавку. — Я девочка из рок-тусовки. Беспечный ангел, свистать всех наверх, жизнь за друга и прочее подобное. Без пафоса и рока в наших ебенях в конце девяностых было не выжить.
— Да ну, — я присмотрелась к ней получше, — Ты в конце девяностых под стол пешком ходила!
— Мне было тринадцать, когда моя старшая сестра вместе с парнем прыгнули с девятиэтажки, — сообщила Олеся, — Он был солист местной группы, они там лабали что-то суровое под «Арию». А Женечка была отличница и хорошая девочка. Папа позвал друзей и побил этого певуна. Сломал ему несколько рёбер. Женьку сплавил в Орлы, к тётке. Женька сбежала, нашла Гарика, Гарик сказал, что теперь петь не сможет, и кончена его жизнь. Они накидались алкашки, забрались на единственный в городе многоэтажный дом и прыгнули.
«Бля», — подумала я. Вслух удалось сформулировать чуть более внятно:
— Глупо как-то.
— Зато пафосно, — отрезала Олеся. — Кто ещё у тебя есть против Сони? Ты ведь против неё собралась?
— Да хрен его знает, на самом деле, — призналась я уныло. — Побила меня не Соня, а как она может быть связана со стамбульскими — я не представляю. Разве что она стакнулась с теми, которые там партия запретительниц. Только им-то это нафига?
— Тебя убрать, — Олеся назвала очевидную причину. — Ты у нас величина неизвестная, непредсказуемая и, уж извини, ебанутая. Кто знает, когда тебе придёт в голову припереться в Стамбул и открыть его? Лучше, чтобы тебя не было.
— А ты откуда знаешь про Соню?
— А она со мной встречалась, — вспоминать встречу Олесе явно не хотелось. Но, помолчав ещё пару минут (сигарета неуклонно догорала в углу рта), Олеся сказала:
— Соня хотела иметь меня в союзницах. Тут ведь. Понимаешь, какое дело. Я, с одной стороны, слышу вас всех. Вообще всех, даже на другой стороне Земли. Это сложно описать, этим очень занудно управлять, и, если бы в своё время не попалась другая стражница, наставница, я бы с гарантией сошла с ума. А с другой стороны — я могу противостоять всем воздействиям. Вообще всем, мы это пробовали. Никто из толкательниц не может меня толкнуть, если я не поддамся.
— А путешественница может тебя с собой взять? — заинтересовалась я.
Олеся подняла на меня очень внимательные карие глаза. Посмотрела как будто заново, словно до сего момента видела одного человека, а сейчас вдруг увидела другого. Спросила:
— Хочешь попробовать?
Глава 52.
План был простой, и тем самым гениальный. Настя, слушая Соню, сначала недоверчиво поджимала губы, потом насторожённо хмурилась, и только в самом конце поняла, что сидит, приоткрыв рот в немом изумлении.
— Самые важные моменты — это точно подгадать время и точно совершить толчок. У тебя получается почти как надо, но тут потребуется предельная концентрация и максимальное усилие. — Соня сидела за своим массивным столом, положив руки на белую скатерть с едва заметными недовыведенными жёлтыми пятнами, одна её мягкая, толстопалая кисть ласково обнимала другую. Елена заставила себя оторвать взгляд от Сониных рук, посмотреть наставнице в лицо.
— Но он точно не пострадает? — спросила она раз, наверное, в пятый.
Соня вздохнула. Очень старательно, картинно вздохнула, как на сцене играя. Прикрыла глаза, позволив толстым темноватым векам шторками скользнуть вниз. Посидела несколько секунд неподвижно, потом разняла руки и снова взглянула на Настю.
— Я понимаю, что ты тревожишься, — сказала она мягко. Так мягко, что Насте стало не по себе. — Но ещё раз: твой мальчик нам нужен только в качестве приманки. Тебе даже необязательно ставить его в известность. Достаточно один раз заполучить его телефон. Что писать, я тебе пришлю. Там текста на три строчки. И добавишь потом что-нибудь личное… он ведь наверняка что-то говорил? Если даже он потом это письмо найдёт, решит, что это вирус и просто почистит телефон. Может, пароль в почте сменит. Нам это уже всё равно. Я знаю, что писать, чтобы Путешественница прискакала с любого конца света. Но сработает это только один раз, поэтому мы будем ждать условного знака.
— Вот я про знак не поняла, — призналась Настя. — Откуда ты знаешь, как и где они будут связываться?
