1
Андрей Смирнов
УРАГАН
Через сорок тысяч лет скитаний
Возвращался ветер к старой маме…
1
...Уже отужинали, уже Элиза помогла ей раздеться, и, поправив одеяло, поцеловав в лоб и
пожелав спокойной ночи, ушла, уже было слышно, как за окном тишина объяла поселок, как
утихли последние полупьяные голоса, перемешанные с музыкой и смехом (сегодня в доме Кларина
праздник, справили свадьбу его среднего сына), а Лия все ждала, когда же темнота, наконец,
расступится и краски вернутся в ее мир. В мир, с детства заполненный только звуками, запахами и
ощущениями...
...Станет светлым-светло, и Лии не будет там, где дрожит на ветру старый дом, где под
босыми ногами скрипят половицы, где мать ласково проводит рукой по ее волосам, где гуляют
сквозняки, а из кухни пахнет теплом, луком и просяной кашей... Где мяукает Рыжик, когда трется о
ее ноги, где из полуоткрытого окна часто долетают обрывки чужих песен и лоскутки чужих бесед
и слов, где бесконечными ночами не слышно ничего, кроме ветра, терзающего древесные кроны...
Хорошо, что
обеспокоенная мнимым недомоганием своей приемной дочери, поднялась с ней наверх. Лия
терпеливо выслушала все ее вопросы, и, отвечая на них, старалась, чтобы голос звучал естественно
и непринужденно. Нельзя было дать понять матери, что Лия с нетерпением ждет, когда Элиза
оставит ее одну, как невозможно было и объяснить, почему она сбежала от беседы, обычно
следовавшей за ужином. Лия всегда любила это время, любила неторопливый размеренный голос
Элизы, рассказывавшей, где она была и что видела за прошедший день, любила тепло и
умиротворение, и пересказ редких сплетен, и сказок, и историй, которые она знала уже наизусть.
Но сегодня нельзя было медлить, требовалось как можно скорее остаться одной, и она без всякого
сожаления отказалась от общения с Элизой, по сути — от единственного ее развлечения в эти
долгие, скучные летние дни, заполненные лишь ее собственным одиночеством... Хотя Элиза и не
являлась ее родной матерью, Лия не знала другую: всю жизнь, сколько себя помнила, она провела
в этом большом ветхом доме, под присмотром прекрасной, удивительной, доброй и терпеливой
женщины. Поэтому Лия не хотела ее снова пугать — так, как напугала полтора года назад, в такой
же тихий и умиротворенный вечер. Тогда за окном мели метели, и
властно, и Лия даже не успела заметить, как перестала сидеть близ натопленной печи и слушать
голоса вьюг и морозов, норовивших через щели пробраться внутрь изгрызенного временем дома,
прогнать тепло и заставить умолкнуть двух женщин, беседовавших у огня... Миг — и ничего не
стало; привычные звуки, привычные запахи, привычная беспроглядная темнота, привычный голос
Элизы — все это уступило место водопаду цветов и красок, и мир заполнился странными
предметами, которых она не слышала, не чувствовала, не касалась руками, но которые
воспринимала так же отчетливо, как и себя саму (возможно, даже более отчетливо — ведь в этот
миг она забыла о себе), и предметы в этом огромном, волнующем мире отличались друг от друга, и
так было потому, что они были разными не только по форме, но и по цвету. Больше всего было
того цвета, который Лия втайне про себя решила считать голубым — она знала со слов Элизы, что
этот цвет имеет чистое от облаков дневное небо. Она смутно помнила, что сейчас — поздний
зимний вечер, а значит — небо не может быть голубым, оно должно быть черным, и тот цвет,
который она видит, скорее всего, не голубой, а называется как-то иначе, но рядом не было никого,
кто мог бы ее одернуть и сказать: «Ты говоришь неправильно», поэтому она начала называть цвета
и краски так, как хотела. Место, где она очутилась, показалось ей похожим на высокий полог,
2
раскинутый над извилистыми коридорами, и она бежала над ними, по узким тропкам, которыми
стали для нее вершины стен лабиринта, а иногда оказывалась внизу, внутри, в загадочном дворце с
прозрачными серо-голубыми стенами и стеклянными колонами, наполненными жидким
серебряным огнем. Теперь это место было ей хорошо знакомо — всегда, или почти всегда, когда к
ней приходило
множеством острых углов, ложных тупиков и головокружительных поворотов рано или поздно
заканчивались, и за черной бронзовой аркой простирались ветра, и волны, деревья и замки, и
облака, и острова, и скалы, и лестницы, сотканные из солнечного света, и большие добрые звери,
живущие в изумрудных лесах, и живые, светящиеся, как слезы, красивые драгоценные камни. Она
