Выбирать особенно было нечего – тогда свежая выпечка в городе была разве что в каком-нибудь головном «Евроопте» бог знает где, да в «Коронах» – поэтому Волгушев с пустой корзинкой в руках сытым взором удовлетворенного сластолюбия (и буквально, и нет) рассматривал оцеллофаненные, в трескучих пластиковых ванночках медовики, которые, как прустовские пирожные, волнами вызывали вслед за воспоминанием вкуса (рыхлого, суховатого, совсем не медового, а просто вареной сгущенки) во рту воспоминания вкусов из других времен, а следом и самих других времен. Вот он с матерью на рынке, уже, конечно, оголодавший, бредет мимо киосков, где в витринах копипастом, но в разных местах, чтобы игрок не прикопался, расставлены одни и те же выцветшие чаи, кофе, свободные от конфеты обертки сникерса и на самом видном месте – большой квадрат высушенного коржа наполеона, который надо самому промасливать. Рот полнится слюной. Вот он, после бассейна, ранними ноябрьскими потемками какой-то редкой счастливой подростковой субботы покупает в едва освещенном буфете чуть прорезиненный (но это контринтуитивно, наоборот, признак свежести) едва сладкий треугольник прослоенного молочным кремом торта и съедает так медленно, как это только может делать проголодавшийся подросток в компании двух других проголодавшихся подростков. У всех этих сладостей был вкус чуть-чуть сладостей из снов: как когда уминаешь небывалый торт, а у него вкус слюны, и, проснувшись, обнаруживаешь подушку мокрой. Проклятый желудок – забивает всю память своими переживаниями. Проживешь жизнь и только запомнишь: а, это тогда-то, когда на кассах появились «Шокерсы», но совсем не в тот год, когда в Бресте стали делать чуть вонючий твердый сыр, совсем как пармезан.
Потом как-то в этом же «Евроопте» Волгушев нашел в углу лотка для продуктов бесхозные два рубля, весело оглядел их, сунул в карман, и Катя, узнав их историю только на улице, наотрез отказалась когда-либо еще заходить в этот магазин – наверняка владелец утерянной сдачи скоро вернулся, они с кассиром поглядели камеры наблюдения, и теперь охранник предупрежден на их счет, стоит с их распечатанными портретами в кармане... На два рубля они в тот же день купили развесных орехов в пивной лавке.
В год, когда на кассах появились спиннеры, их с Катей счастье навсегда кончилось, а они даже не успели понять, что были счастливы все это время.
Через два года после переезда они сообразили, что почему-то все еще не женаты. Катиных родителей сильно напрягало, где они живут, и, убедившись, что молодые никуда не намерены разбегаться, родители предложили, как они выразились, элегантное решение. В Малиновке у них была трехкомнатная отремонтированная, но почти не обставленная новостройка, купленная относительно недорого еще на стадии котлована. В квартире жил старший брат Кати. Предполагалось, что он женится на девушке, с которой встречался еще со школы, дальше пойдут дети, и квартира будет ему как раз. Но годы шли, с девушкой он не только не поженился, но наоборот расстался и теперь просто один жил в захламленной холостяцкой новостройке, как забытый хозяевами пес.
Волгушева неприятно поразило, как Катя зачем-то сразу поставила своей целью брата из квартиры вытурить. Был он непривлекательный и неумный, но совершенно безобидный увалень-программист. От него плохо пахло, потому что мылся он раз в неделю и носил, не снимая, одни и те же байку и штаны с брендированием своей компании, но от души смеялся шуткам Волгушева и вел образ жизни бесшумный до полной незаметности. Катя же говорила с ним только обиженным голосом, ставила на вид каждую передвинутую банку сметаны в холодильнике, непомытый кроссовок, невыключенный в туалете свет. Через пару месяцев брат, вздохнув, сообщил, что, пожалуй, переедет к родителям, а то троим в квартире тесновато.
Быстро оказалось, что из квартиры уже нельзя просто пойти гулять. За домом сразу был обширный пустырь, заросший чертополохом, крапивою, репейником и даже хреном. Вдоль многополосного голого «проспекта» идти было примерно так же приятно, как по кольцевой, да и выйти к проспекту можно было только через несколько кварталов гнетущих новеньких коробок в 20 этажей, которые большую часть года от яростно задувающего ветра как будто стонали. Метро было в тех же 20 минутах ходьбы, что и прежде, но теперь 20 минут проходили вовсе не в парке и вдоль канала, и поэтому одна мысль, что любая поездка означает 40 минут телепания по ненавистному пейзажу, сразу все портила.
