– Только, пойми, нельзя программистов называть тупыми. Они просто особенные – как дети, про которых говорят, что у них особенности развития. Мой бывший лет десять назад все время носил в рюкзаке потрепанную книгу Камю. Я все думала – неужели он ее читает? А зимой выяснилось, что он кладет ее на холодную скамейку, а сверху сам садится.
– Зачем же ты с ним встречалась?
– А что делать. Что ж мне, просто одной дома сидеть? Если так думать, черт знает что вообще делать. Уехать, что ли, куда. Как одна тут. Лохматая такая, на сову похожая. И фотограф, и критик, а так вообще переводчица. Вышла за какого-то американского блогера, уехала с ним в мини-что-то-там.
– Миннеаполис?
– Да! Наверное? Переводила ему, когда он сюда приезжал, ну и вот. Тоже, что ли, переводчицей пойти. Может, еще выпьем где-нибудь?
Они брали к вину бутерброды, и после одного Войцеховская рассказала, что моментально проваливается в детство, в возраст около лет десяти, когда ела такой дешевый мусс из перемолотого лосося, который в «Виталюре» продается.
– Тебе тоже показалось, что они все для этих бутербродов просто бегут покупать в магазин на углу сразу после нашего заказа?
– Ну какие могут быть вопросы.
Точно таким на вкус был какой-то мусс, который ее родители привозили из поездок на выходных в Польшу, до их развода.
– Может, не ездили – и не развелись бы, – мрачно добавила Войцеховская.
Она рассказала, что где-то раз в месяц, когда на нее наваливается смертельное одиночество и такое чувство, что умри она сейчас, и об этом даже никто не узнает, она покупает обычно поздно вечером, когда кроме нее на кассе только студенты с бутылками, одну такую пластмассовую банку лосося и пачку чипсов, а дома просто молча, не раздеваясь, съедает всю банку, намазав мусс на чипсы.
Волгушев спросил, кто ее родители, но она только отмахнулась.
– Отец такая скотина, что мог бы получить место в зоопарке.
Вдруг она понизила голос:
– Видел, бежевые девушки зашли? Ну не оборачивайся, что ж ты как слон. Я их уже третий раз тут вижу. Что это, интересно, за работа такая, что они днем по барам сидят?
– Да не хуже нашей. Девушки молодые, симпатичные…
– У тебя слюна течет.
– Это не слюна! Я воду пил.
– Да, конечно. Знаю я одного такого. Выглядите вы, мужчины, в такие минуты отвратительно.
– Ну а раз это распространенное явление, то уж и тем более можно мне не пенять. Просто сделала бы вид, что ничего не замечаешь.
Войцеховская тяжело вздохнула, как будто сказав про «одного такого», против своей воли вся унеслась в мысли о нем. Волгушев даже пожалел, что больше так и не заходил на страницу к московскому преподавателю и, может быть, пропустил что-то интересное.
– Ну нет. Я так не могу. Тогда все и дальше пойдет вкривь и вкось. По-моему, уж лучше или идеально, или никак. Терпеть не могу, когда женщины вешаются на мужиков. Хуже такого только когда мужики после развода начинают встречаться с такой, знаешь, тупой красивой малолеткой.
Тут уже даже знаний Волгушева хватало, чтобы понимать, о чем идет речь: москвич постоянно фотографировался с какими-то чуть не старшеклассницами. И все же ему почему-то стало неприятно от этих слов.
– И в чем он не прав?
– Во всем? Что это за вопрос такой.
– Да нет, это так только говорится. Это мем такой.
– И что он означает?
– Да как все мемы – насмешку без цели.
Чтобы развеять неловкость, Волгушев рассказал ей о разводе своих родителей. Он не чувствовал, в отличие от Войцеховской, какого-то особо возбуждения от этих разговоров, и воспоминания ничего в его душе не трогали, но он невольно задавался вопросом, почему ни разу не говорил об этом с Настей.
Они вообще говорили все меньше, и, хуже того, все меньше было такого, про что бы он думал: «Надо рассказать Насте». Прошлой осенью он был счастлив от одной мысли о ней. Зимой изнывал от желания наконец увидеться. Весной Настя не могла приехать, потому что из-за ковида все словно сошли с ума и неясно было даже, ходят ли теперь между ними поезда или автобусы. Но летом ситуация стала полегче, и Волгушев, никак разговор не возобновляя, считал само собой разумеющимся, что Настя приедет сразу после сессии. Однако она поехала с подружками в Крым.
Инстаграмная история, где она, зачарованная, кутается в шаль, которую старушка продает на улочке с пляжа, и только слышно, как говорит: «Скока?» Ходит в следующей в шали и пыльных розовых кроссовках по пляжу на закате, и галька хрустит под ногами. Волгушев, когда это увидел, должен был отложить телефон, настолько острым было ощущение, будто бы он знает вкус ее сухих и солоноватых от морского воздуха губ в эту минуту. Но одновременно с этим его разрывала жгучая ревность и обида. Он не видел на фотографиях ни одного мужчины, но злился, что вообще должен их высматривать. Они не виделись год. Сначала «почти», потом «ровно».
