– Ну уж мало ли дел. Википедию почитайте вслух, на ютубе что-нибудь развивающее поглядите.
Плавин колебался.
– Да просто согласись, что ты думаешь. Мне в город ехать лень, а так мы с мальцом просто в торговом центре походим, поедим, игрушки порассматриваем. Как говорится в пословице: и волки сыты, и сено цело. Он же и так у вас каждую ночь поперек кровати спит, чего с ним еще днем сидеть.
– А вдруг ты его потеряешь?
– Не надо из меня злодея лепить. Буду держать за руку все время и Лёле фоточки с ним слать каждые полчаса.
– Ну, это уже перебор.
Волгушев сделал бровями вопрос «так какой итог?». Плавин нахмурился.
– Ну, предложение выгодное, конечно.
– Конечно.
– У Лёли надо только спросить.
– Спроси. Я выхожу в двенадцать, решите до этого.
На этом они разошлись по комнатам.
Волгушев ужасно устал, но уснуть от разговора не мог и поэтому стал смотреть в наушниках ютуб. Посмотрел обзор на пару шаурмичных в районе, куда все собирался, да так и не добрался пока. Посмотрел, как Юрский читает «Евгения Онегина». Посмотрел видеоблог канадской баскетболистки, которая, оказавшись в Москве, поочередно искала Кремль (в туристических целях) и Курский вокзал (ее новосибирское «Динамо» ехало играть с «Динамо» курским). Улыбчивая, богобоязненная (у нее на канале было видео, как она каждое воскресенье по утрам читает Библию), она не могла ничего знать о Венедикте Ерофееве, и однако лучшей экранизации тот и просить не мог бы.
Рекомендации, как всегда, выдавали ему книжных блогеров, которых он обычно презирал даже хуже блогеров политических («покупать сотнями бумажные книги, когда даже на плохой телефон помещаются тысячи бесплатных!»), но тут нажал одну. На экране была красивая 13-летняя девочка в белом вязаном свитере и в больших круглых очках. Ее длинные каштановые волосы, спадающие на грудь, по бокам закрывали голую шею ровно настолько, чтобы детское подражание кокетству взрослых женщин не перешло в настоящее кокетство. Девочка серьезно, но не рисуясь, приятным, уже сломавшимся голосом с хрипотцой рассказывала, как ведет тетрадки с записями о прочтенных книгах, и объясняла, зачем вообще это делает: «Чтобы, если захочется вспомнить, как звали главного героя книги, можно было просто открыть дневник и прочитать». Волгушев не подумал: «А можно еще загуглить», – потому что девочка стала показывать, как «тематически» (ее слова) уснащает страницы дневника рисуночками в зависимости от сюжета книги. Волгушев не подумал: «Хороши книги, которые укладываются в рядок сердечек и два рандомных диккенсовских имени», – а, наоборот, ощутил острый укол в груди – и эти сердечки на полях, и розовые нежные губы, и румянец свежих щек, и детскую веру в то, что любые пришитые к картону бумажные листы с буквами наверняка таят что-то ужасно интересное и чудесное, все это он видел когда-то давно в давно закрывшемся и, может быть, вообще не существовавшем книжном. Он нажал профиль – девочка жила в Челябинске.
– Широка Россия, – вслух пробурчал он.
Он отложил телефон, закрыл глаза и, не в силах уже сопротивляться нахлынувшим образам, в сотый, тысячный раз шаг за шагом стал вспоминать те дни в конце лета 19-го.
Вернувшись с прогулки, он не мог уснуть до рассвета, а потом спал неспокойно и все воскресенье был разбитый. Они переписывались с Настей, но вяло, словно оба еще не могли привыкнуть к новым ролям, и спать улеглись, так и не договорившись, когда встретятся в оставшийся им день. В обед понедельника в магазин вдруг зашла Настя. Она будто сердилась, такой он ее никогда не видел. На губе у нее была замазанная маслянистой мазью ранка. «Из-за герпеса, что ли, не в духе».
– Пойдем сейчас ко мне.
Волгушев сказал, что он успеет проводить ее на вокзал после работы, а сейчас у него все равно через полчаса обед кончается. Настю этот ответ не устроил, но почему, она не объяснила.
– Пойдем, в квартире доешь. Там сейчас нет никого.
Они поднялись. Волгушев отрезал от фалафеля треть и оставил Насте на тарелке. Та возилась в ванной. Волгушев доел, попил воды, заглянул в холодильник и шкафчики. Прошелся по квартире, выглянул в окно, из которого, если прижаться лбом к стеклу, был виден вход в магазин. Сел на диван. Настя все не выходила, становилось все глупее. Когда он достал телефон, Настя прошла из ванной на кухню. Она была совершенно голая.
– Так, отложи-ка.
