Куова подозвал его и обнял, заботливо прижимая к себе. Простой жест, но дающий обещание доверия и безопасности, от которого Иона окончательно расслабился и положил голову на плечо своего учителя.
– Оба мы хороши.
Куова внезапно ощутил момент откровения – иногда достаточно дать человеку прощение, чтобы тот сам захотел подойти ближе.
– А можно я уже пойду? – умоляюще спросил Гафур.
Мясник превосходно разрядил драматичную обстановку. Гольяс звонко рассмеялся, совершенно позабыв о придуманных для себя же приличиях, и его смех подхватили остальные. Куова внезапно обнаружил, что ему хочется смеяться вместе со всеми.
Все они были разными, совершенно непохожими один на одного. Уже не молодой, но по-детски наивный и любознательный Гольяс, который в пылу споров поднимал самые острые темы и тут же боязливо оглядывался. Мясник Гафур – мужчина в самом расцвете лет – открытый и честный, который отчаянно хотел, чтобы кто-то более мудрый указал ему путь. Старый аптекарь Ширван разочаровался в жизни и находил мимолётные смыслы в поучении кого бы то ни было. Отставной солдат Ростам, ни на минуту не расстающийся с военным медиком Дарвешем. Наконец, Иона – дитя, которое впитывало новые знания как губка. У каждого были свои потаённые желания, постыдные страхи и обиды на несправедливый мир. Объединить же предстояло не просто скромный круг знакомых, а целый народ…
Куова счёл это испытанием. Математика власти и в прошлой жизни ускользала от него, но он умудрился познать мир через поэзию отношений и аналогии. В жизни новой всё осталось по-прежнему. Гольяс признавал в нём друга – так же, не видя причины противиться, поступили и его знакомцы. Куове оставалось лишь вести себя скромно, не чураясь сострадания и неуверенности, и неизменно привлекать наблюдательностью и живым разумом, способными обратить любое событие в притчу или урок. Он быстро добился превосходства, которое не бросается в глаза, но ощущается в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом ненароком выброшенном слове.
Гольяс как-то раз обмолвился, что запутался в своём восприятии Куовы: то он казался воплощением сурового отца-защитника, то виделся добрым и терпеливым учителем, то всё заслонял образ остроумного приятеля-собутыльника.
Вероятно, остальные чувствовали то же самое.
Вскоре за их играми в невш и непринуждёнными беседами стало наблюдать больше людей; узнавал из них Куова в лучшем случае треть. Иона не преминул воспользоваться возможностью попрактиковаться в арифметике и с довольным видом сообщил, что собравшихся теперь достаточно, чтобы проводить школьные лекции. Торговцы пловом и холодными напитками, почуяв прибыль, начали разворачивать свои шатры ближе к заветному углу. И даже немного снизили цены.
Три вечера Куова упорно притворялся, что не замечает незнакомцев, желая проверить, как скоро им надоест смотреть. Однако если раньше их упорства хватало на пару часов, теперь они могли прийти раньше и терпеливо стояли до конца, точно дети, жаждущие добиться внимания занятых родителей. Но, что самое поразительное, они приводили своих друзей.
Куова окинул взглядом тех, кто вновь пришёл поглазеть на игру. Он увидел крохотный кусочек кашадфанского общества: люди стояли каждый сам по себе, молчаливо и лишь некоторые чуть слышно о чём-то переговаривались. По его просьбе Гольяс пригласил одного из них сыграть.
– Что привело вас сюда? – поинтересовался Куова у своего соперника, сутулого мужчины с толстыми усами и в выглаженном бежевом пиджаке.
– Хочу получить ответы, – отозвался тот, сосредоточившись на застывшем восьмиграннике.
– На что?
– На всё.
– Вы уверены, что пришли туда, куда хотели?
Только тогда усач поднял голову и ошеломлённо уставился на Куову.
– Нет, то есть да, то есть… – он запнулся и потупил взор. – Но вы ведь сами сказали!
– Что сказал? – спросил Куова.
Предчувствие взбудоражило его душу.
– В день, когда вас арестовали, – начал объяснять усач. – Вы пришли на проповедь в лазурный храм и поспорили со жрецом. Вы сказали, что свобода – это возможность самому выбрать себе господина.
Куова доброжелательно усмехнулся.
– Но ведь я не в точности это имел ввиду. Это всего лишь шутливая фраза, изобличающая несовершенство души человека.
– Не понимаю, – покачал головой усач.
Куова вдруг осознал, что его соперник действительно сбит с толку.
Он вздохнул и попытался успокоить гостя, положив руку ему на плечо.
– Это афоризм, причём очень старый. Если не ошибаюсь, впервые его вывел ещё Уруг-Михр в письме шаху. Смысл в том, что люди боятся делать самостоятельные шаги в жизни.
– Нет-нет-нет, – залепетал усач. – Я не верю в это.
Куова заинтересованно приподнял брови.
– А во что вы верите?
Вместо ответа усач принялся нервно катать зар по доске. Куова подождал несколько секунд, подмечая его тревожность и беззащитность; он призадумался. Неужели под обёрткой технического и культурного прогресса живёт тот же народ, что и тысячу, две тысячи лет назад?
Он аккуратно забрал восьмигранник.
– Я верю в то, – сказал усач, оторвав взгляд от доски, – что ваши слова прокладывают дорогу к царству праведности и справедливости.
