Куова покачал головой – вместо веры в словах этого человека звучал фанатизм. На миг ему захотелось выбранить усача, укорить в лености ума. Но он только слегка прищурился и продолжил смотреть на него, не говоря ни слова. Под его взглядом усач засуетился, бросил восьмигранник и начал спешно двигать чёрные фишки. В этих действиях не было ни тактики, ни расчёта – одно желание как можно скорее довести дело до конца.
«А если всё осталось прежним? – подумал Куова, представляя сотню копий его соперника, зачарованно ждущих новую порцию мудрости. – Они и впрямь как дети…»
Подобные люди принципиально не хотели утруждать себя поисками ответов. Куова понял это.
Их умы занимало другое: цены на хлеб с мясом, продолжительность смен на фабриках, возможность выпить горящей воды в конце рабочего дня. Кто-то думал о взятках для чиновников, о запланированном походе в храм или о надуманных достижениях чужих детей. Сильнее прочего их беспокоила неопределённость.
Они ожидали, что явится всемогущий чародей и покажет им, как жить.
В очередной раз замерев, зар показал заветную семёрку. Куова, тихо насвистывая услышанную по радио песню, мельком взглянул на гостей, затем взял одинокую белую фишку и провёл её к центру доски. Построение завершилось.
Раздались восторженные хлопки.
Подобное повторялось каждый вечер. Некогда ничем не примечательный уголок превратился в своего рода клуб под открытым небом. Люди приходили за ароматным ужином, свежими новостями и отдыхом, но прежде всего им хотелось подслушать очередной откровенный разговор. Они находили некое невинное удовольствие в том, чтобы, не вступая в игру самим, узнать, что кто-то живёт со схожими мыслями и проблемами. Это объединяло их вокруг Куовы.
Один раз Гольяс не выдержал и, как обычно, замаскировав своё волнение за легкомысленным весельем, сказал:
– Знаешь, Калех, – мне кажется, что ещё немного – и они начнут воспринимать тебя как бога.
Наступила неловкая тишина. Словно на сцене театра поймали самозванца, но никак не могли решить, что с ним делать – слишком хорошо он справлялся с украденной ролью. Даже Иона замер, раскрыв рот, и только переводил взгляд с одного взрослого на другого.
– Полагаешь, – послав другу лукавую усмешку, отозвался наконец Куова, – мне пора прекратить играть с ними?
«Пожалуй, я и правда заигрался», – подумал он. Вне всякого сомнения, Гольяс озвучил мысли большинства. То, как они смотрели, как перешёптывались между собой, как раз за разом приходили на встречи…
– Да, – кивнул Гольяс.
Несмотря на робость, он был проницательным человеком и, зная Куову не один год, мог говорить прямо.
– Они готовы услышать тебя.
Куова оглядел тех, кто находился рядом с ним, пригладил бороду и кивнул. Затем, не говоря ни слова, поднялся и вышел из-под навеса.
Несколько минут он бродил от одного места к другому, но всякий раз возвращался к единственной точке – к подножию Белого зиккурата. Люди безмолвно следовали за Куовой, останавливались вместе с ним и продолжали путь. Вновь вернувшись к руинам древнего святилища, он сделал несколько шагов по лестнице и обернулся. Люди смотрели на него с ожиданием.
– Я боялся, что за подобную наглость боги лишат меня дара речи, – сказал он и тут же услышал тихие смешки.
Куова присел на полуразбитые ступени, не думая о том, что его светлые одежды могут запачкаться. На миг он почувствовал себя так, словно вот-вот начнётся очередная, уже привычная, партия в невш.
Он улыбнулся. Вдруг раздался звук, будто кто-то уронил пригоршню монет.
– Иона! – недовольно шикнул Гольяс.
Куова поднял правую руку, прерывая нарастающие шёпотки, и обвёл взглядом присутствующих. Его внимание привлёк один человек – молодой монах в потёртом охряном балахоне. Волосы монаха были очень коротко подстрижены, а лицо – гладко выбрито. Сам он выглядел сильно уставшим и опечаленным.
– Я вижу, что у вас есть, чем поделиться, – мягко сказал Куова.
Монах приложил ладонь к груди; его глаза потускнели, как от недавно пережитой скорби.
– Да… Да. На прошлой неделе, – начал свой рассказ монах, – я вместе с жрецом-наставником был на суде. Человек, почти старик, украл из лавки две буханки хлеба, чтобы накормить внуков… Мой наставник вдруг разъярился и начал сулить несчастному, что в посмертии его душу будет клевать Ашхрема…
Куова покачал головой.
– Но обеспокоило вас не только это.
– Не только. На следующую ночь мне приснился сон: Спаситель – я не видел лица, но почему-то знал, что это именно он – обнимал того старика, утешал его…
– Вы рассказали кому-нибудь об этом?
Монах вздохнул. Ответить он решился не сразу.
– Это был не первый мой сон, и всякий раз я делился увиденным с другими монахами, но они только отмахивались от меня. Тогда я решился пойти к наставнику…
– И что он сказал?
– Он отругал меня… сказал, что Спаситель отвернётся и от меня, если я не обуздаю свою строптивость, если не перестану донимать братьев…
Монах сложил дрожащие ладони вместе и беззвучно зашевелил губами.
– Вас терзают противоречия, – сказал Куова. – Ночами вы видите сны о милосердии Спасителя. А днём вы слышите, как жрецы грозят вечными муками.
