Это поколение помнило жизнь во время Первой мировой войны и даже до Первой мировой. Пусть детской памятью — но все же помнило. В деревнях доживали жизнь старухи, и совсем мало стариков, которые были крестьянами первые десятилетия своей жизни и помнили старую деревню.
В Петербурге на скамеечках сидели старухи в белых панамах. Они помнили, как по Петербургу ехал автомобиль Николая II с императрицей, патриотический угар начала Первой мировой, расхристанную пьяную матросню на улицах в 1917-м, вопли-лозунги на митингах, первые карточки, первые трупы на улицах, черные кожанки комиссаров…
Дядя Шура рассказывал, как они с братом бегали «смотреть революцию» в 1917 году. Мальчуганы видели и слышали, как скакали бородатые большие казаки с саблями на боках, как орали митингующие, как какой-то тип с красным бантом поднимал наган обеими руками и стал стрелять по казакам. Казаки страшно закричали, поскакали на агитатора, тот нырнул в толпу, кони врезались в столпотворение народа, взмыл еще более страшный крик… Перепуганные мальчики убежали.
Другой мой родственник рассказывал, как 25 октября пьяные матросы и выпущенные из тюрем уголовники шли на «штурм» Зимнего дворца. Страховое общество, место его работы, находилось в двух шагах от Зимнего.
— На другой день прихожу на работу… Люди что-то обходят… вижу — лежит мертвая женщина. С того и началась советская власть.
Сестра моей бабушки, учившаяся еще в женской гимназии Киева, помнила выступления Вертинского в костюме Пьеро, события, которые описывал Булгаков, и описывала петлюровцев так, что становилось по-настоящему страшно. Страшнее, чем они у Булгакова! Она помнила портреты государя, висевшие в гимназии, и как в этой гимназии под неснятыми портретами умирали раненые юнкера (гимназия где-то упоминается у Булгакова).
Иногда после домашней наливки, двоюродная бабушка пела частушки времен своей юности… Например:
Или:
А особенно любила, раскладывая пасьянс:
Это поколение было невероятно патриархальным, уютно-семейным, убежденно-домашним. Старики несли в себе абсолютную уверенность, что все спасение человека — в труде. Что семья — абсолютная ценность. Что не читать книг и не хотеть учиться так же стыдно, как валяться пьяным на улице или воровать.
Эти люди умерли в самом начале 1980-х.
Уже в 1990 годы я познакомился с чудесными русскими стариками, двумя великими учеными — Никитой Николаевичем Моисеевым и Александром Леонидовичем Яншиным. Они были из того же поколения, и были в них та же уютная домовитость и желание покровительствовать молодежи, та же убежденность в идеалах эпохи Просвещения и любовь к животным и растениям.
Это поколение было уже немолодым ко времени Второй мировой. Многие из этого поколения уже не воевали, но войну помнили прекрасно. Еще лучше они помнили тыл: холод и голод, устрашающую нищету, смерти от голода и тифа, смертный труд по 16 часов, расстрелы за опоздания, эшелоны, из которых выносили раненых, привезенных с фронта, живых и мертвых.
В своем большинстве они были довольно лояльны к официальной идеологии — частью потому, что считали ее если не «самой лучшей», то неизбежной. А то и спасительницей от распада страны в Гражданскую, братоубийственного кошмара и погружения во мглу.
Частью потому, что были напуганы не только террором времен Сталина, но и более ранним, намного более страшным террором большевиков. Они помнили не только времена, когда люди боялись спать по ночам, с ужасом прислушиваясь к шуму поздних машин: брали людей обычно за полночь. Не только времена, когда жены и дети арестованных отрекались от них через газеты. Но и время, когда трупы лежали на улицах, а коммунисты могли вломиться в дом и начать стрелять из револьверов в иконы.
Сестра моей бабушки, Антонина Васильевна Вербицкая, в девичестве Сидорова, рассказывала в 1974 году такую историю… В 1921 году мой дед, Вальтер Эдуардович Шмидт венчался с бабушкой, Верой Васильевной Сидоровой. Венчались молодые два раза: по лютеранскому обряду и по православному. По лютеранскому обвенчаться оказалось несложно, а вот с православным возникли, что называется, вопросы…
К церкви пришлось ехать тремя разными пролетками; сначала везли священника, который лежал, спрятавшись, под сиденьем. Жених и невеста тоже ехали отдельно. Священник торопливо переоделся в облачение, дед с бабушкой и свидетели вошли в церковь, а двое остались на улице — держали лошадям языки, чтобы не заржали. Очень это было опасно — привлекать внимание новых хозяев жизни к тому, что кто-то находится в холодной заброшенной церкви.
