Несколько секунд в наушниках присутствовал лишь треск статики. Потом без предупреждения и позывных прорвался кажущийся далеким из-за помех голос:
— Игорь, они опять поменяли курс! Это был ложный маневр… Они обманули нас!
— Что мне делать? — Рокотов хмуро посмотрел на приборы.
— Попытайся прорваться еще раз… Попытайся… — Треск помех накатил ревущей стеной, заглушая слова далекого координатора. Игорь посмотрел вокруг, но на экранах не было видно ни зги, кроме плавающей в воздухе пыли…
Легче от понимания сути происходящего ему не стало.
…Через некоторое время «Беркут» развернулся и тяжело зашагал назад, к штурмовику.
Ему предстоял еще один, уже третий на сегодня, рывок через зону низких орбит, под носом вражеского флота. Смертельная игра в кошки-мышки продолжалась, и Игорь слишком хорошо понимал: когда-нибудь они его подловят…
Этим вечером Ольге взгрустнулось. Тяжело было расставаться с университетом, с друзьями.
Остановив машину на обочине, она вышла, не закрыв дверку старого «Волмара», зачем-то нагнулась, сорвала травинку и, покусывая ее, долго смотрела вдаль, на туманящийся маревом испарений горизонт.
Простор, что лежал по обе стороны дороги, сладко кружил голову и захватывал дух.
Здесь все пропиталось терпким ароматом лугов, который неосознанно вызывал воспоминания детства. Куда ни глянь, луга тянулись бесконечным бархатным ковром травостоя, текли к горизонту, плавно вздымались зелеными склонами пологих холмов, меж которых влажно и призывно поблескивала, замысловато петляя излучинами русла, речка Вереженка; кое-где виднелись рощи лиственных деревьев, каждая из которых была знакома до сладкой, щемящей боли в груди и будила свои, сокровенные воспоминания, — вон там, под сенью прохладной дубравы, в первый раз робко поцеловала мальчишку из города, что приезжал летом к родителям, в соседнюю усадьбу, а тут, — взгляд Ольги скользнул по нежной, невесомой листве берез, которая словно зеленая дымка обволакивала белоснежные стволы, — тут мать впервые показала ей, что такое грибы… — да мало ли воспоминаний оказалось связано с родными местами — голова шла кругом…
Присев на скат дорожной насыпи, Ольга смотрела вдаль и никак не могла насмотреться. Странно как-то… будто видела все это в последний раз.
Она даже вздрогнула, отгоняя дурную мысль.
Чего, спрашивается, распустила нюни? Ну и что, что завтра двадцать, — так жизнь же, она, ого, еще вся впереди, да и кто гонит ее с родных мест?
Ольга хотела встать, пойти к машине, чтобы разом отсечь хлопком двери все ненужные мысли и туманные образы, что баламутил в душе этот вечер, но воздух пах так упоительно… хотелось сидеть и пить его, как волшебную амброзию…
В вечерней тиши, разлившейся над полями, громко хлопнула дверка машины, мягко заурчал двигатель. Две фары вспыхнули, разогнав сумрак и осветив ровное полотно дороги.
Часто замигал поворотник, и машина тронулась с места.
Оставшиеся до усадьбы три километра промелькнули — едва заметила. Мягко притормозив подле забора, она заглушила мотор, глядя, как уютно светятся окна большого двухэтажного дома. Вот сбоку открылась дверь аккуратного, крытого пластиковой черепицей сарая, и огромная немецкая овчарка по кличке Альфа бросилась к машине, радостно повизгивая, — учуяла, кто приехал.
Ольга вытащила ключи из замка зажигания, заметив, как в ближнем окне мелькнула тень, — мать спешила к дверям встретить дочь. Девушка поспешно схватила сумочку, но только открыла дверку машины, как холодный нос Альфы доверчиво ткнулся в ее ладонь.
— Сейчас, милая, погоди…
Овчарка послушно отступила на шаг и села, внимательно глядя своими умными карими глазами, как она закрывает машину.
— Ну, как дела, Альфа? — Ольга присела на корточки, потрепала ее по холке, взъерошила черную лоснящуюся шерсть.
В ответ та лишь скосила глаза и зевнула, показав белоснежные клыки и розовое нёбо.
Дверь дома тихо приоткрылась, скрипнула ступенька деревянного крыльца. Мама…
