Надобно сказать, что общество было самое блистательное, наряды дам -- чудо. Много было уборов прямо из Петербурга. На Вере Яковлевне был чепец с пунцовыми лентами; она взяла его тут же, в городе, у русской мадамы, но прехорошенький; а мантилья из полубархата, но, право, полубархат был так хорош, что никак не отличишь от настоящего. Зоя была одета в белом платье с пунцовою камелией в волосах -- подарок экс-прокурорши, у которой была бездна вкуса. Зоя была в необыкновенном восхищении, счастлива, как небожительница. Эта зала, освещенная тремя огромными люстрами и бесчисленным, как казалось ей, множеством бра, привешенных к каждой колонне, оркестр, составленный из всех полковых музыкантов, блеск нарядов, блеск имен, Станиславы и Владимиры на шеях мужчин, а более всего -- эта зелень и цветы около колонн... Как хорошо скользил желтый луч восковых свеч по этим темным листьям померанцевых деревьев, трепетал на мелкой мирте или яркой полоской падал на широкий лист молодого бананового дерева... а эти гиацинты, розовые, белые и лиловые в несколько рядов около базы колонн!.. Но вот возле одной колонны, прямо против портрета императора, деревцо, высокое, стройное, как сама Зоя; гибкие веточки с длинными узенькими листочками и от каждого -- алый грациозный цветок на тонком, алом же стебельке, с темно-красной, почти фиолетовой чашечкой, и наклонился, как Зоя, когда, зарумянившись, склоняет она головку на грудь. Деревцо усеяно этими красивыми цветочками. И как гибки его ветви, как легки! Если б малейшее дуновение ветерка -- они заколыхались бы...
-- Кажется, вас очень занял этот цветок? -- сказал голос такой приятный, что, казалось, мог быть только голосом грациозно склоненного цветка. Зоя вздрогнула и подняла голову: перед нею стоял молодой человек в гвардейском мундире, бледный, с черными усиками, с черными кудрями и темно-голубыми глазами, но такими приятными, что они, как гибкие ветки цветка, казалось, хотели приласкать ее.
-- Да-с,-- сказала Зоя, покраснев до ушей,-- он так хорош!
-- Это фуксия, дитя многочисленной фамилии... Вы занимаетесь ботаникой?
-- Я сажаю цветы в моем цветнике и любуюсь ими с утра до вечера -- вот все мои познания в ботанике.
-- Вы любите их; а любить -- это лучше, чем знать.
-- Ах, если б это была правда!
-- Вы говорите это с такою живостью; можно спросить, для чего нужно вам, чтоб это была правда? Угодно вам на кадриль?
В это время пары становились посереди залы; музыка заиграла кадриль.
-- Для чего? -- сказала Зоя, подавая руку своему кавалеру.-- Видите: я люблю, например, музыку...
-- И, верно, будете музыкантшею, если захотите?
-- Да, Карл Адамыч мне то же говорит.
-- А Карл Адамыч должен знать...
-- Вы знаете Карла Адамыча?
-- И опять с такою же живостью? Мне кажется, что цветы и Карл Адамыч на одной ступени для вас?
-- Вы согласитесь, что Карл Адамыч необыкновенный артист. Право, если б он был у вас в Петербурге, то его умели бы оценить. Не правда ли?
-- Если б я был на его месте, то, право, и не думал бы о мнении петербургской публики.
Зоя покраснела,-- покраснела оттого, что самолюбие ее перетолковало слова молодого гвардейца и особенно взор, с которым они были произнесены,
Да, несколько после, потому что на эту минуту Зоя ничего не говорила сама себе. Она была так весела! Посудите: князь,-- да, гвардеец был князь,-- князь был сам музыкант, и страстный музыкант. Они говорили о Шуберте, Вебере, Моцарте, о Россини, Беллини; все эти имена были не новы для Зои, со всеми ими познакомил ее Карл Адамович. Кадриль давно кончилась; Зоя сидела возле Веры Яковлевны, князь стоял за нею, прислонясь к колонне, к той самой, возле которой цвела фуксия. Они говорили и говорили, не замечая, как из всех углов посматривали на них зоркие глаза цензоров в чепцах и шалях, не замечая и господина советника Ильина, который прохаживался по зале с двумя девицами и всякий раз, проходя мимо новых знакомцев, бросал на них косые, полные неудовольствия взгляды.
