Машка кивнула и пошла в аудиторию. Ветер в лицо не бил. Она дышала свободно и легко. И щеки не мерзли, чувствуя прикосновение тополиного пуха. Ничего не случилось. Якубов посмотрел под ноги. И что?
Настя сидела неподалеку на парте и грызла семечки, сплевывая шелуху в кулак.
Ответа не было две недели. Машка писала всякую ерунду, все, что узнавала о нем от других девушек, что–то вроде «Привет, Саша. У меня все классно. Пиши! М. Н.» Саша записки снимал и, видимо, радовался за М. Н. и считал, что у нее и без его ответов в жизни полный порядок. Настя грызла семечки и замечая на расписании очередную «Якубову А.», понимающе усмехалась, глядя на Машку или на Якубова – в зависимости от того, кто был поблизости.
– Я тебе говорила, – подошла она к Машке после очередного «облома».
Машка вздохнула.
– Не связывайся с ним. Забудь.
– Не могу, – почти простонала Машка.
– Можешь, можешь. Мне два километра на физ–ре надо было сдавать, норматив. Так я преподше полчаса объясняла, что не пробегу меньше, чем за двенадцать минут, на единицу. А она говорит, типа, беги. Если докажешь, что не можешь – все о, как говориться, кей. Ну я и побежала, – Настя вставила в рот семечку.
– И что?
– Пробежала ни разу не остановившись за десять двадцать восемь.
– Так то физ–ра…
– Ты думаешь, что можно совершать усилие в мышцах и нельзя – в мозгах?
– Но я же люблю его! Как ты не понимаешь? – Машка вытаращила глаза.
– Ты в него втрескалась. Это разные вещи…
– Не знаю…
Машка натыкалась на его взгляд постоянно. Она смотрела ему прямо в глаза, когда он проходил мимо. Она ловила пунктирную линию, идущую от его зрачков. Много раз она давала себе твердое обещание: НЕ СМОТРЕТЬ! Но Якубов вновь попадался ей навстречу и вновь она жадно ловила отсветы его керамически–коричневых глаз. А Якубов, наверное, мучительно вспоминал каждый раз: знаком ли он с этой странной девушкой и если да, то надо хотя бы поздороваться, раз она на него так пялится.
Он так и сделал однажды. Машка и Настя шли по коридору и Машка рассказывала анекдот про то, что «Пушкин любил кидаться камнями». Навстречу шел Якубов в мятой футболке. Машка наткнулась на него взглядом и замолчала. Ее неудержимо потянуло к его глазам и они вновь уставились друг на друга. Это продолжалось секунды три, пока Машка с Настей и Якубов шли по пересекающимся прямым. И Якубов пробормотал:
– Здравствуй…
Машка отдернула взгляд, как руку от раскаленного чайника.
Потом отдышалась.
На это ушло четыре шага.
Она остановилась и оглянулась.
Якубов удалялся походкой гея и его мелированный кудрявый затылок говорил: «я–тебя–не–вижу!»
Настя тоже остановилась и сплюнула шелуху в кулак. Она посмотрела на Машку, потом на белеющую в коридорном полумраке футболку Якубова.
– Брось ты его, – посоветовала Настя.
Машка ее не слышала и машинально пожала плечами.
– Да сдался тебе этот придурок дистанированный! – взорвалась вдруг Настя – Он… – Настя мучительно подбирала слово – …Блядун! Он ничего не стоит!
– Он классный…
Настя набрала воздуха, чтобы доказать обратное, но потом лишь махнула рукой, понимая, что все слова теперь бесполезны. Она готова была своими руками запихать Якубову обратно в рот его «здравствуй», и если это было бы возможно, так, наверное, и сделала бы.
– Тебе ни–че–го не светит!
– И что?
– Когда дело касается этого козла, ты становишься тупой, как чурка!
– Все влюбленные немного сходят с ума, – пожала плечами Машка.
Настя нервно забросила в рот две семечки и со щелчком раскусила их обе.
Машке хотелось поговорить с Якубовым. Хотя бы переброситься парой слов. «Понравилось?» – «Это ты писала?» – «Нет…» И все. Просто попасться ему на глаза. Просто почувствовать, что три секунды из жизни Якубова потрачены на Машку, принадлежат только ей. Два вдоха и выдох. Четыре круга крови по артериям и венам. И мозг, занятый на мгновение Машкиным образом. Машка постепенно опускалась до уровня примитивного организма.
Якубов даже не подозревал, что как–то влияет на странную девушку с первого курса, которая каждый раз смотрит так, будто потеряла на его лице сто рублей. А может и себя. Он просто шел по коридору с сумкой на плече, в мятой футболке и джинсах наперекосяк. Джинсы держались на бедрах за счет прослойки трусов в бело–серую полоску.
