Громов сунул в зубы сигарету, окунул ее в пламя зажигалки и с наслаждением затянулся. Стекло с его стороны было опущено, поэтому сигарету курил в основном встречный ветер. Крошечные искры улетали во тьму. Каждый новый рой этих рубиновых светлячков рождался лишь для того, чтобы тут же сгинуть без следа. Костечкин вдруг вспомнил, что примерно треть его жизни уже прожита, остальные две трети пройдут неизвестно как, и шмыгнул носом.
– Слушай, Олег, – сказал он, пошуршав рукой, укутанной в полиэтилен. – У тебя можно до утра перекантоваться? Мне в нашу общагу нельзя – моментально заложат.
– Я один живу, так что без проблем, – просто ответил Громов. – Завтра позвонишь на работу и скажешься больным. А рану тебе моя дочка обработает, она медучилище когда-то закончила. К ней-то мы и путь держим, кстати говоря. Уже почти приехали.
Громов резко крутанул руль вправо, и машина вылетела из подворотни на магистраль. Он спешил к Ленке, чтобы не пропустить телефонные переговоры с вымогателями, и забыл об осторожности. Подрезав троллейбус, «семерка» помчалась дальше, но за ней, возмущенно завывая сиреной, тут же устремился желтый «уазик» с фиолетовой мигалкой на крыше. Наверняка в городе объявили перехват, и нарушивший правила движения автомобиль привлек внимание милиционеров.
– О влипли! – тоскливо воскликнул Костечкин. – Приехали, называется! Приплыли!..
Громов скрипнул зубами, кляня себя последними словами. Машина без номеров, в салоне кровь, оружие со свежим пороховым нагаром. Если их сейчас задержат, то Анечку уже никто не спасет. Даже если милиционеры поверят Громову и предпримут штурм Лехиного офиса, то бандиты используют девочку как заложницу в качестве живого щита. После этого жить ей останется до первого выстрела с одной или с другой стороны. Когда в одном месте собирается слишком много вооруженных мужчин, они не очень-то разбираются, в кого палят и зачем. Это как цепная реакция. Над случайными жертвами вздыхают уже потом, когда пустеют обоймы.
– Мы с тобой должны выкрутиться, лейтенант, – пробормотал Громов. – Обязательно.
– А кто против? – отозвался Костечкин. – Только от нас теперь мало что зависит. – Он длинно выругался.
Канареечный «уазик» не отставал, мчался следом, как на невидимом буксире. Догадавшись, что сирена лишь расчищает дорогу преследуемой «семерке», милиционеры отключили ее, и маневрировать сразу стало сложнее. Обгоняя автомобили, Громов постоянно перестраивался из ряда в ряд, но расстояние между ним и «уазиком» сокращалось. Слишком опытный водитель попался. От такого просто так не отвяжешься.
Огни за окнами сливались в сплошные линии, негодующе квакали клаксоны, визжали покрышки притормаживающих автомобилей. А Громов давил исключительно на газ и выражением лица напоминал пикирующего камикадзе.
– Нам сейчас по главной улице с оркестром никак нельзя, – тревожно сказал Костечкин. – Уже все посты, наверное, оповещены по рации.
– Знаю.
Бросив автомобиль влево, Громов едва удержал его на всех четырех колесах. Микроавтобус, повторивший маневр, опасно накренился, но тоже устоял, запрыгав на рессорах, как желтый мячик.
Впереди начинался лабиринт проходных дворов, на который была единственная надежда Громова. Жильцы дома, в котором нынче обитала Ленкина семья, установили на подъездной дороге бетонные надолбы. Это было сделано для того, чтобы преградить путь продуктовым фургонам, которые ни свет ни заря подкатывали к подпольному водочному складу, устроенному в подвале шумными армянами. Вскоре после этого складские помещения опустели, погрузочно-разгрузочные работы по утрам прекратились, зато плиты остались на прежних местах. Скромные легковушки местных жителей между ними кое-как протискивались, а «Мерседесы» и джипы во двор не заезжали, нечего им было делать в этих хрущобах.
– Держись, лейтенант! – крикнул Громов, наращивая скорость.
– Держусь, – заверил его Костечкин, озираясь на слепящее зарево милицейских фар.
Вау! – вновь затянул свою шарманку «уазик». Вау-вау-вау!
– Зря стараешься, – пробормотал Громов.
Едва вписавшись в очередной поворот, «семерка» выскочила на последнюю прямую – стометровый отрезок дороги, протянувшейся вдоль серых пятиэтажек. Мелькали двери подъездов, освещенные окна, остолбенелые фигуры редких прохожих. Взметая брызги, автомобиль несся по двору со скоростью, уместной разве что для загородной трассы.
Когда до бетонных плит осталось всего ничего, Громов погасил фары. В темноте было гораздо трудней вписаться в узкую расщелину, но зато водитель «уазика» не мог видеть, какое препятствие поджидает его впереди.
– Э! Э! – завопил Костечкин, обнаружив, что «Жигули» мчатся прямо на шершавые плиты, вынырнувшие из темноты перед капотом.
Подскочив на ухабе, автомобиль буквально пролетел между прямоугольными глыбами, не зацепив ни одну из них. Трюк, неосуществимый для более широкого «уазика». Вклинившись в узкий проезд, он ударился о бетон сразу обоими бортами, произведя при этом такой оглушительный грохот, словно его остановил артиллерийский снаряд.
