Оба милиционера, сидевшие на передних сиденьях, синхронно нырнули вперед, но к тому моменту, когда они пробили лобовое стекло и кубарем покатились по асфальту, их уже невозможно было разглядеть в зеркало заднего обзора.
– Ну ты дал! – восхищенно произнес Костечкин после пяти минут ошеломленного молчания. Голос у него звенел от пережитого напряжения.
На протяжении остального времени, пока Громов искал укромное местечко для «семерки» и цеплял на нее номера, Костечкин все крякал и качал головой. Лишь когда они зашагали через смежные дворы обратно, настороженно вглядываясь в темноту, Костечкин вновь подал голос.
– Я думал, нам кранты, – признался он. – Даже молитву про себя читать начал.
– А я нет, – откликнулся Громов. – В таких ситуациях лучше не отвлекаться на всякую ерунду.
– Какая же это ерунда, если молитва?
– Слова, они всегда остаются только словами. Бывают очень правильные, очень красивые слова, но когда наступает время действовать, толку от них никакого.
Так и не придумав, что на это возразить, Костечкин остервенело шмыгнул носом.
В телевизоре, как всегда, воевали. Маленькие мужские фигурки бежали куда-то, постреливая из автоматов. Озвучивавший события диктор вставлял в каждую вторую фразу выражение «международный терроризм». Набившее оскомину, оно звучало абсолютно обыденно, привычно. Словно «правильное пиво». Или «чудо-йогурт». Воюющие человечки воспринимались как персонажи мультфильма.
– Чечня? – полюбопытствовал Алан, вернувшийся из кухни с подносом.
– Кажется, Афган, – безразлично отозвалась Ленка. Съежившись, она сидела на диване, обхватив поднятые колени обеими руками.
– Ты что, замерзла? – удивился Алан. – Топят же вовсю.
Он взял с подноса бутерброд с сыром, повертел его так и сяк, примерился и отхватил зубами сразу треть. Ленка взглянула на него, на часы, а потом вновь уставилась в телевизор. Ей не хотелось объяснять, что никакие батареи парового отопления не способны согреть ее, пока Анечка не вернется домой, целая и невредимая.
– Фефе не нафоело фмотреть эту фюфь? – спросил Алан, устроившийся с подносом прямо перед экраном, на ковре.
– Ты не отвлекайся, а жуй, – попросила его Ленка. – Нет никакой необходимости разговаривать с набитым ртом.
– Так чушь же, – раздраженно сказал Алан, кивнув на телевизор. – Маразм какой-то. Каждый день одно и то же. – Он отправил пережеванное в пищевод, но голос его все еще звучал сдавленно.
Ленка пожала плечами:
– Переключи на другой канал. Мне без разницы, что смотреть.
– Это-то и плохо. Нужно выбирать только по-настоящему интересные программы, а на остальные не тратить времени.
Вооружившись дистанционным пультом, Алан помигал экраном и остановился на ток-шоу для домохозяек. Ведущая шастала между зрителями и совала им под нос микрофон, чтобы отдернуть его на середине предложения и предложить высказаться кому-нибудь другому. Стремясь выглядеть заинтересованной, она поминутно округляла глаза и приоткрывала ярко накрашенные губы.
Не сводя с нее взгляда, Алан занялся вторым бутербродом, на этот раз с паштетом.
– А все-таки не следовало слепо полагаться на твоего отца, – произнес он, не оборачиваясь.
Затылок у него был тщательно подбрит. Настолько тщательно, что Ленку так и подмывало врезать по нему чем-нибудь увесистым. Например, одной из деревянных поделок, которыми супруг увешал все стены в квартире. Ее глаза машинально наткнулись на самый корявый экземпляр коллекции – суковатого оленя.
– На кого же нам следовало полагаться? – спросила она. – Уж не на тебя ли?
Алан обернулся, чтобы смерить ее долгим взглядом, и фыркнул, выпустив изо рта несколько мелких крошек.
– Каждый должен заниматься тем, что он умеет делать. К примеру, я не создан для танцев, а потому не стремлюсь в балетную труппу. Понимаешь, что я имею в виду?
– Балет и спасение дочери, – сказала Ленка, – абсолютно разные вещи. Ты, милый, сравнил кол с пальцем.
– Очень остроумно. – Алан снова отвернулся. – Вот только когда твой отец придет и начнет беспомощно разводить руками, тебе будет не до смеха. – Помолчав, он добавил: – Милая.
– Мой отец никогда не разводит руками.
– Да? – Расправившись с бутербродами, Алан забросил в рот брикетик розовой пастилы и отхлебнул чай из огромной фаянсовой кружки.
– Да! – крикнула Ленка, которой стало невмоготу сидеть на диване. Обхватив себя руками за плечи, она забегала по комнате.
Дверной звонок застиг ее врасплох, как внезапный выстрел. Пошатнувшись, она застыла, не в силах сделать ни одного шага по направлению к прихожей. Какое известие ее ожидало? Узнать правду было еще страшнее, чем находиться в неведении.
Открывать пошел Алан. Когда в квартиру вошел отец, сопровождаемый невероятно бледным молодым человеком, Ленка попыталась заговорить, но сумела спросить одними лишь глазами:
– Обрадовать пока ничем не могу, – сказал Громов, – но и огорчить тоже.
