Косолапов сидел на подоконнике, хотя мог и в кресле, стоящем рядом. Никитичу не был понятен бородатый субъект с кисточкой на затылке, хрен знает чем здесь занимающийся; с другой стороны, Косолапову не был понятен этот сухорукий аквариумист неопределенного возраста. Хрен знает чем здесь занимающийся.
— Несоевка — дело прошлое, — сказал Тимофей. — Несоевка сдохла давно.
— Опять о смерти, — пробурчал Филимонов.
— Смешная история, — исключительно к Филимонову обратился аквариумист. — Это когда же было еще?.. еще Анастасия в животе Жанку таскала, очень давно, я тогда у мужа ее подрабатывал, его потом в Греции шлепнули, с четвертой попытки. И был у них… бухгалтер Котов, а у того был сын пятилетний и аквариум литров на тридцать… цельностеклянный… а самую пузатую рыбку Котовы, муж и жена, прозвали Несоевкой, не знали, что в гости придет… Вот Несоева в гости приходит, жена начальника, вот с таким животом, все хорошо, а ей мальчика очень хотелось, ну пирожные там, печенье, она: ты, Вася, уже умеешь читать? А когда в школу пойдешь? А знаешь, как твои рыбки называются? Вот это кто? Барбус. А это кто? Вуалехвост. А вот эта пузатая? Несоевка. Ха!
Помолчали.
— Внутренне я смеюсь, — проговорил Филимонов, глядя в окно.
Светофор за оградой выхватывал из темноты фрагмент клена: красный и желтый потакали осени, зеленый тщился приукрасить реальность.
— Если кто обидит Анастасию… я того, блядь… — Тимофей не договорил, «чего» он «того», только некстати добавил: — Я Несоеву барыней называю.
— Так мы ж в команде одной, — Филимонов сказал, глядя на сжатые кулаки аквариумиста.
Пошли на рыбок смотреть — какая на какого кандидата похожа. На Богатырева оказалась похожа рыбка гурами, на Каркара — львиноголовик. На Костромского — данио балабарский. Двойники почти всех участников предстоящих элекций обитали в четырех просторных аквариумах. Рыбка макропод, по мнению всех троих, имела сходство с председателем окружной избирательной комиссии Г.Т. Самолетовым.
Увидев черного телескопа, Филимонов предался воспоминаниям:
— Помнишь, Герман, в Киеве процессия шла похоронная. Черный пиар хоронили. Несут черный гроб, в гробу черный пиар лежит. Символизировало отказ от грязных технологий.
— А ну их в жопу, — сказал Косолапов.
Вернулись к подоконнику:
— Не чокаясь.
Косолапов сокрушался, занюхав (хотя и штамп) рукавом:
— Похороны! Информационный повод — лучше не придумаешь! Сам! Сам в петлю залез! И так тускло все, невзрачно, нелепо.
— Растерялись, — произнес Филимонов.
— У них выигрыш инициативы, а они растерялись. Нет, не поверю. Это все преднамеренно.
— Преднамеренно провалить свои же похороны? Зачем?
— А чтобы не отвлекать внимание от Богатырева, от разоблачений с козой.
— Герман, ты увлекаешься…
— Другого объяснения не нахожу.
Утром Косолапова потянуло на творчество. Он отправился в парк на пруды, взял напрокат лодку, стало быть, на проплыв, — и поплыл, поплыл к заветному островку. В своем «Разноцветном пиаре» до сегодняшнего дня Косолапов замогильных тем не предполагал касаться, но похороны Шутилина задели Косолапова за живое.
Когда-то он брал на заметку кое-какие примеры.
Крылов. С извещением о его кончине, согласно последней воле баснописца, вручали огорошенным адресатам новый сборник басен Ивана Андреевича.
Некрасов, пиша и публикуя «Последние песни», сделал свое умирание фактом общественной и литературной жизни. Умирающего Некрасова приходил писать художник Крамской. Картина Крамского стала известна еще при жизни поэта.
Взять Пушкина. Когда умирал его дядя Василий Львович, не самый последний поэт, к его изголовью подошел Александр Сергеевич, дядя узнал его, был рад племяннику и, пересиливая себя, произнес фразу, настолько поразившую Пушкина, что он, больше ничего не желая слушать, немедленно вышел из комнаты и просил всех тоже выйти за дверь, чтобы эти слова остались последними, пусть только с ними покинет сей мир Василий Львович. Историческая фраза была такова: «Как скучны статьи Катенина!»
Когда еще в Москве Борис Валерьянович Кукин указал Косолапову на источник этого скорбного анекдота: вот вам для книги, — Косолапов едва не расцеловал Кукина. Пушкинский пример потрясающ. По нынешней терминологии это, конечно же, пиар, грамотный и тактичный, причем двойного значения — «белый», возвышающий покойного Василия Львовича, и одновременно «черный», уничижительный для еще живого Катенина. Есть и дополнительный оттенок. Пушкин-то сам — отдавал ли он себе отчет в том, что его нетривиальный жест будет обсуждаться современниками, попадет в мемуары и пр.?
Но ближе к политике и к суициду. Итак, два самоочевидных момента.
Первое. — Что делают, когда человека хоронят? Когда человека хоронят, отдают должное профессиональной деятельности покойного и демонстрируют знаки уважения к принципам, которые он уважал сам.
Второе. — Чем был Шутилин как публичный политик? Шутилин как публичный политик был во многом продуктом пиара, — именно трезвое понимание этого факта и делало его политиком в лучшем значении слова публичным.
Так рассуждал Косолапов.
