38-летний прозаик Александр Скоробогатов родом из Белоруссии, ныне живет в Антверпене. «Земля безводная» написана в соответствии с канонами западного психологического триллера («Падший ангел» У. Хьортсберга, «Невинный» И. Макьюена, «Бойцовский клуб» Ч. Паланика). Сюжет романа можно трактовать как назидательную метафору: его герой, человек без корней, утративший свой прежний дом и не нашедший нового, обречен на жизнь среди кровавых химер, на противостояние злу, которым, кажется, пропитана почва под ногами — и которое на деле исходит изнутри тебя самого.
Оригинал — подлинник, образец; истая, подлинная работа, произгедение; образцовый вес и мера.
Original — первоначальный, подлинный; родниковый; родной, самобытный, неповторимый.
Сюжет и персонажи данной книги — плод авторского вымысла. Любое сходство с реальными событиями и людьми случайно.
Душа моя, яко земля безводная Тебе.
Рейс отложили на два часа из-за сильного снегопада. Если бы не это, я бы опоздал на самолет, потому что машина, в которой я направлялся в аэропорт, несколько раз застревала в гигантских пробках, в последний раз — где-то в районе Химок, километра за два до каких-то дорожных работ.
Сразу за входом в самолет на металлической стойке лежали газеты — какие на английском, какие на нидерландском, какие на русском; я взял на русском. Раздевшись, закинув пальто в ящик над головой, усевшись рядом с подмерзшим иллюминатором, я принялся перелистывать ее. просматривая заголовки, пробегая некоторые из статей. Так прочитал я коротенькую заметку из криминальной хроники. Оказывается, позапрошлой ночью на перекрестке двух центральных московских улиц был сбит человек. Машина не остановилась, свидетелей за поздним временем не было. Столкновение было настолько сильное, что ударом у человека оторвало руку.
Мне отчего-то представилось, что говорится в этой статье о том, кто посетил меня ночью в гостиничном номере, что именно его и сбила машина, что именно ему и оторвало ударом руку. Хотя какие у меня основания думать так? Ровным счетом никаких.
Перед тем как отбуксировать самолет к взлетной полосе, с него счищали не то снег, не то лед, обливая из шлангов какой-то жидкостью, которой обливают самолеты в подобных случаях. Увидев в проходе стюардессу, запомнившуюся еще в прошлый раз своим искренним участием в моем постыдном горе, я даже не удивился, а если и удивился, то не слишком. Под аккомпанемент магнитофонной записи на разных языках она показывала, как вести себя в случае, если самолет, скажем, упадет в воду, но не пойдет на дно, а примется плавать по ее поверхности, и мы побежим, соблюдая порядок и учтиво уступая друг другу дорогу, к аварийным выходам, на ходу натягивая на свои дорогие тела желтые спасательные жилеты.
Меня она не узнала. Лучше сказать иначе: меня стюардесса не заметила. Поэтому и не узнала. Если бы заметила, обязательно узнала бы. Потому что не узнать меня было невозможно.
Кстати, где газета? Какую руку оторвало, правую или левую? Не сказано.
Да и какое мне, собственно, дело?
Сел в самолет в пригороде Антверпена, в Амстердаме совершил пересадку в другой, покрупнее, который по дороге, где-то над Польшей, страшно трясло, благополучно приземлился в Москве — ну, здравствуй, ах, здравствуй, Третий Рим. В аэропорту — толкотня, шум, обычная московская давка, от которой всегда легко отвыкаешь, а привыкнуть к которой трудно, особенно если в последний раз был в этом городе в году тысяча девятьсот восемьдесят девятом, улетая Бог знает куда, — семь лет назад; подумать только, годы проходят не то что быстро, они проходят незаметно, как незаметно проходит… Что проходит вот так же незаметно, как жизнь? Разве что сон, после которого не знаешь — проспал минуту, час, ночь, день?
Встречался с людьми, ходил по городу напряженный, в страшной тоске, с каким-то отвратительным чувством непричастности всему меня окружающему. Ощущение это не из самых приятных: если здесь я чувствую себя чужим, то где же я свой?!
Сейчас ночь, половина первого. Только что где-то на улице, совсем рядом с гостиницей, прозвучал взрыв, и в номере скоро запахло горелым. Пораженный, я вышел в коридор, нашел горничную, говорю — слышали? Да, что-то было, взрыв, — отвечает она мне. И затем такая фраза: может быть, снова кого-нибудь убили. При ненавистных коммунистах таким тоном произносили «может быть, завтра снова пойдет дождь» — то есть событие хотя и неприятное, но привычное.
В целом день был гадкий, с чем и поздравляю человечество.
Любопытно, что взрыв, услышанный мною в первую российскую ночь, и на самом деле оказался взрывом. Горничная рассказала мне, что, возвращаясь наутро домой, видела два сгоревших грузовика. Грузовики принадлежали «черным» и содержали овощи и фрукты. Все сгорело. «Черные» стояли молча, спокойно глядя на свои сгоревшие машины.
На следующий день взорвалась бомба в вагоне метро. Будничность сообщения по радио об этом чудовищном событии потрясающа: ровным, самым спокойным тоном, без каких-либо эмоций, в промежутке между сообщениями о порядке голосования и спорте, — как будто поезда метрополитена подрываются здесь по три раза в сутки.
