Семён длинно, тяжко вздохнул, взял Веру за руку, и они долго шли молча. Потом в глубине парка нашли ту самую скамейку, на которой сидели неделю назад, и Семён, чтобы убедить Веру в серьёзности своего решения, поведал ей о своей первой любви, об измене Антонины и вскользь – о печальном опыте любовных похождений.
– Устал я, Вера, от беспутной этой жизни, беготни за бабьими юбками. Надоело! Хватит баловаться, пора прибиваться к твёрдому берегу, – таково было заключение долгой исповеди.
– Это как в геометрии – доказательство от противного называется. Если вот так не получается, значит, надо поступать наоборот! Логически, конечно, правильно, но чувств-то у тебя ко мне никаких нет?
Волегжанин взял узкие ладошечки Веры, сложил вместе, нежно пожал и, засматривая ей в глаза, шаловливо промолвил:
– Чувства есть.
– А сам смеёшься.
– Что мне, плакать?
– Ну, какие чувства, говори.
– Не умею я красиво говорить. И не хочу. Давай лучше наметим день свадьбы и регистрации.
– Ты что?! – так и вскинулась, отшатнулась, спрятала руки за спиной.
– А что? Как же иначе? Раз мы решили пожениться…
– А я разве дала согласие выйти за тебя замуж?
– Верунчик, ну не надо капризничать.
– Это что ещё за «Верунчик»?!
– А что, некрасиво звучит?
– Ладно, допускаю.
– Так когда пойдём в загс?
– Ну… Не знаю… Ты ещё с мамой не познакомился.
– Нет проблем. Пожалуйста, хоть сегодня же.
– Хорошо, пошли.
В тот же вечер был назначен день свадьбы – на 25 июня.
О женитьбе слесаря Волегжанина на спасённой девушке быстро узнали и сослуживцы его, и в Ермаковке. Для Семёна было большой неожиданностью и радостью решение начальства предоставить ему квартиру в строящемся железной дорогой благоустроенном малосемейном общежитии. Это где-то в четвёртом квартале. А пока молодожёнам предстояло поселиться в доме тестя с тёщей.
Две с половиной недели подготовки к свадьбе пролетели в лихорадочной спешке. Времени для любовного воркования жениху с невестой выпадало мало. Уединившись, обычно на коротенькой скамеечке около калитки, они держались довольно скованно. Вера, как бы в знак своей изначальной виноватости и благодарности своему спасителю, давала понять жениху, что готова выполнить любое его желание. Едва молодые люди усаживались рядом, Вера прикасалась своей коленкой к колену Семёна и протягивала ему руки, но на большее не отваживалась. Жених же, несмотря на полную покорность невесты, оставался сосредоточенно-задумчивым, пассивным, не жаждал обнимать, целовать, близость и явная покорность дорогой и желанной женщины не возбуждала в нём мужской прыти. Столько женских губ изведал, обсосал он за годы холостяцкого разгула, что теперь страшился оскорбить властным крепким объятьем, жадным хищным поцелуем ту, которая должна стать его второй половиной, супругой, матерью его детей. Он целовал Веру, конечно, но не в губы, не страстно, а по-братски в щёку, а то в плечо, и тотчас, уткнувшись в поцелованное место лбом, погружался в думы, отключался. С женой всё должно быть не так, как с любовницами, думалось ему, а по-настоящему, всерьёз. Жена – это не партнёрша, а родство душ, полное доверие, союз двух людей навсегда, до конца земного пути.
Людно было на свадьбе Семёна Волегжанина с Верой, собрались на гулянье и деповские сослуживцы, и начальство его, родственники и соседи Селивёрстовых. Слесаря сбросились на чайный сервиз, начальство из директорского фонда выделили изрядную сумму на телевизор. Так что подарков было много. Гремела музыка, вино лилось, как говорится, рекой, и заздравные тосты звучали один за другим. Первым поздравил молодых начальник отдела кадров:
– Уважаемое семейство Селивёрстовых, уважаемые гости! Сегодня мы отдаём за Веру Семёна Волегжанина, нашего замечательного труженика, мастера своего дела, доброго, отзывчивого, смелого, прекрасного по всем статьям человека, даже, можно сказать, героя! Прошу любить и жаловать его так же, как его любим и уважаем все мы, товарищи по работе!..
С глубоким волнением взирали на шумное гульбище жених с невестой. Она заранее договорились, что выпьют на свадьбе только по фужеру шампанского, но, будучи трезвыми, были опьянены музыкой, гомоном, самой атмосферой свадьбы.
– Горько! – раздался чей-то весёлый хмельной возглас, и вмиг был подхвачен дружно гулеванами.
Жених с невестой поднялись, обняв друг дружку за плечи, слились в долгом любовном поцелуе.
По Московскому тракту идут трое, двоим из них лет по сорок, они кряжисты, бородаты, в шляпах, третий – парень лет двадцати, высок, широкоплеч, крупнолиц, носат, в картузе. Лица ходоков обветрены, с ядрёным загаром. Шагают неторопливо, но споро: на ногах-то лапотки, лёгонькие, липовые, но не потому в лаптях, что родная деревня поскупилась на сапоги, нет, снарядили их честь по чести, у каждого в котомке пара добротных кожаных сапог непогоди дожидается.
