Но не всё же ждать приезжих артистов! Директор школы организовал драматический кружок, в основном из учителей. Красивый, стройный, нервный, с чахоточным румянцем на щеках, очень похожий, как мы с Кешей Зайцевым считали, на князя Андрея Болконского, наш директор обладал незаурядным даром артиста: когда мы изучали творчество Гоголя, он всю комедию «Ревизор» прочёл нам на уроках в лицах за всех персонажей сразу! Восторгу нашему не было границ. Позже в городских театрах ни мастерство профессионалов, ни роскошные декорации, ни костюмы, воссоздававшие колорит далёкой Николаевской эпохи, не могли произвести на меня такого сильного впечатления.
По воскресным дням этот самодеятельный драматический коллектив у нас в Петропавловске или в соседних деревнях ставил спектакли – «Любовь Яровую», «Свадьбу в Малиновке», пьесы Островского. Для поездок колхоз выделял подводы. Сборы и возвращения кружковцев были многошумными, с праздничной суетой, с разговорами, спорами, с непременным чаепитием по прибытии «с гастролей». Вырученные от постановок деньги отдавали в фонд обороны.
Мама тоже принимала самое активное участие в работе самодеятельного театра, зубрила роли, ходила на репетиции, шила костюмы. Общественная деятельность матери подняла её в наших глазах, мы и не подозревали, что у нас мать такая талантливая и красивая: мы привыкли видеть её в домашней затрапезной одежде, теперь же она чаще одевалась по-праздничному, следила за своей внешностью.
Стихи я начал писать рано, со второго класса, посылал свои опусы в «Пионерскую правду», однако же так ни разу и не напечатался на её страницах. Но вот в районной газете, издававшейся в Киренске, поместили моё стихотворение. Я писал о героической борьбе Красной Армии с фашистскими захватчиками, о скором крахе гитлеровской Германии; о чём ещё в то время мог мечтать и писать мальчишка?!
Моё стихотворение в газете не могло остаться незамеченным на селе, так как газеты тогда читались с превеликим вниманием. Ничего особенного в нём не было, конечно, сплошной гром и звон, «отряды» чётко рифмовались с «бригады», «бойцов» – с «отступающих врагов», но в силу укоренившегося уважения к печатному слову стихотворение сдержанно хвалили. В школе меня полушутя-полусерьёзно именовали поэтом, и хотя я смутно догадывался, что настоящая поэзия – это что-то другое, недосягаемо-высокое, такое возвеличение льстило моему самолюбию.
Шла третья четверть – пора художественной олимпиады. Однажды на перемене Кеша Зайцев расфантазировался:
– Про войну пьесу поставить бы, вот было бы здорово! Да только где такую взять?.. – Он взглянул на меня прицельно-оценивающе. – А что, напиши-ка, Вася, пьесу, чтобы действующими лицами были ребята, и мы своим классом разыграем её. А? По-моему, ты справишься. Тебя вон даже в газете пропечатали. Сможешь, сможешь, не скромничай!
Смелая Кешина идея всем понравилась, и ребята хором поддержали его. Смущённый и одновременно гордый такой верой в мои таланты, я обещал попробовать.
Сомнения и страх мучили меня, но, сверх ожидания, пьесу написал быстро и легко. Когда дома сел за стол и склонился над чистым листом бумаги, вдруг оказалось, что я уже вижу всё действие пьесы от начала до конца, словно давно вынашивал замысел её, нужна была лишь подсказка, толчок.
В лесу, на временно оккупированной немцами территории, действует партизанский отряд, он имеет своих людей в деревне. Это группа мальчиков, которые доставляют нужные сведения, воруют у фрицев оружие и боеприпасы.
Однако ребятам этого мало, они хотят уйти в отряд и воевать наравне со взрослыми, командир же партизанского отряда не согласен, полагая, что им это не под силу.
Староста, бывший кулак, выслуживается перед фашистами, несмотря на предупреждения партизан, отнимает у жителей хлеб и скот, помогает немцам угонять наших людей в Германию на каторжные работы.
Партизаны намерены арестовать предателя Родины, увести в лес и судить, ребятам поручено разведать, когда это лучше сделать.
Но ребята сами тёмной ночью подбираются к дому старосты, обезоруживают полицая-охранника, поднимают с постели старосту и обоих уводят в лес к партизанам, чтобы доказать командиру, что способны на боевые операции.
На другой день после уроков, волнуясь, чувствуя, как у меня горят уши, прочёл одноклассникам пьесу. Пьеса ребятам очень понравилась.
– В самую точку попал! На сто с плюсом! – говорили они.
Один Петька Жарков сказал, что это не пьеса, а чепуха на постном масле, ничего больше не прибавил и, не торопясь, гордо задрав голову, вышел из класса. К нашей вражде привыкли, уже не пытались мирить нас и старались не замечать подобных выходок.
Переписали роли и после уроков стали репетировать. В других классах тоже полным ходом шла подготовка: где поют, где декламируют, где акробатические номера отрабатывают. А к нам, семиклассникам, заглянут и тотчас захлопывают дверь: ну, эти и сами, без руководителя, справятся, выпускной класс, взрослые люди. Так никто и не знал, что такое мы затеяли.
