После того как директор школы объявил на линейке об учёте всего, что готовится к олимпиаде, я на перемене вошёл в учительскую и протянул ему тетрадку с рукописью пьесы.
– Мы вот, Михаил Федотович, пьесу готовим.
– Пьесу? М-м-м. Чья пьеса-то?
– Моя.
Учителя рассмеялись: непонятливый какой!
– Я спрашиваю, кто написал пьесу? Автор кто?
– Я написал.
– Вот как?! Ну-ну! – и он как-то по-особенному, многозначительно пронзил меня взглядом, посмотрим, дескать, каков автор, а учителя изумлённо переглянулись, вслед за снисходительностью на их лицах проглянула растерянность: «И это у нас, в Петропавловске?! Чу-де-са!»
По традиции лучшие номера олимпиады отбирались для концерта в сельском клубе. Моя пьеса оказалась в их числе. Я был автором, режиссёром и актёром одновременно.
Всё было разыграно как полагается. И хлопали нам. И денежными премиями наградили всех участников постановки, самую большую премию, целых сто рублей, получил я, но не чувствовал себя счастливым: уже во время спектакля, наблюдая из-за кулис своё творение в действии и переполненный зал доверчивых зрителей, я вдруг с ужасом и стыдом осознал, что обманул их: всё в моём произведении бледно, куцо, ходульно, герои на одно лицо, и Жарков пусть наугад, со зла, но сказал правду: это не пьеса, а чепуха на постном масле.
Но ни зависти, ни злости, как я стал догадываться, Петька Жарков ко мне уже не испытывал, должно быть, с годами кончилось детское ревнивое соревнование – кто дальше прыгнет, кто выше залезет, кто больше пятёрок нахватает. Однако по привычке мы косились, сторонились друг друга.
Рыбачил я как-то у Чёрного Камня во время выпускных экзаменов. Скучно одному на пустынном берегу долгими летними днями. Изредка меня навещали коршуны и воровали выловленных, но еще не насаженных на кукан ельцов; стервятники поедали их в воздухе, паря надо мною (крупных деревьев, на которых они так любят сидеть, поблизости не росло) и не обращая внимания на мои крики; такое общество меня не радовало, хотя, по правде говоря, несколько развлекало.
В тот день мне попался на закидушку сиг, довольно редкая в Лене рыба. Как он пугал меня, всплывая на поверхность реки вдалеке от берега! Я никак не мог догадаться, что это там за диковинная блещущая лепёха. Побежал за крюком, спрятанным в корнях старой черёмухи на бугре.
Дело в том, что я ленился таскать с собою на рыбалку приёмный крюк, вернее, суеверно опасался спугнуть удачу. Поэтому каждую весну, как только попадал на закидушку ленок, я срочно мастерил крюк из ивовой рогульки и гвоздя: в короткий рог-отросток вбивал гвоздь и заматывал сверху для надёжности тонкой медной проволокой. Когда я зацепил таким самодельным крюком (это ещё тогда, когда учился в пятом классе) первого в своей жизни ленка, и он, розовый, кровавохвостый, упруго треснулся о горячую хрусткую гальку, то я на радостях сплясал вокруг него танец с нечленораздельными воплями восторга, наверное, тот же самый, что и мой предок-ровесник в далёком палеолите в честь первой большой добычи.
На этот раз я действовал, разумеется, увереннее и спокойнее. Отшвырнул сига подальше от воды и сматывал закидушку: солнце к самому горизонту уже опустилось. Сиг! Благородная рыба – сиг! Заранее представлял, какие лица будут у домашних, как сёстры робко спросят: «Вася, а что это за рыба? Какой породы?» А благородный пленник между тем недоумённо плясал, прыгал по песку.
В это время между кустами показался охотник с ружьём. Слава богу, наконец-то живой человек! Поболтаем, а может, и в деревню вместе пойдём. Но, узнав Петьку Жаркова, огорчился: не подойдёт, пройдёт мимо. Но он направлялся прямо ко мне.
– Ну, как рыбалка? – Жарков приблизился вплотную.
Утомившийся, угомонившийся сиг находился за его спиной, Петька его не видел, а я украдкой бросал на сига взгляды, но не было уже чисто мальчишеского зуда похвастаться, съехидничать, уязвить тем, что, мол, побил я тебя, Петька, по всем статьям, и в учёбе, и как добытчик: ты вот пустёхонький с охоты возвращаешься, у меня же богатый улов, да и обычай «всамделишних» рыбаков требовал с фальшивой слезливостью прибедняться, хранить в тайне свои успехи.
– Да так, знаешь, помаленьку. За последние дни всё хуже клёв. Оно и понятно: кончается сезон.
– А крупная рыба не попадает?
– Нет, что ты! Откуда же? Ни боже мой!
– Ленки тут должны водиться. Место для них подходящее.
– Хм, кто его знает… Может, и бродят где поглубже…
Мы разговаривали спокойно, но это было напускное спокойствие, нам было грустно и стыдно чего-то, и смотрели мы в землю. Петька видел, что я собираюсь домой, но и не подумал меня подождать, провести вместе целый час – худшей пытки для нас невозможно было б придумать; дружба умерла, злоба остыла, осталась только память о прошлом и сожаление, что мы навсегда стали чужими. Ему подошло время идти в армию, на фронт, мне – куда-то ехать учиться, так что и Чёрный Камень, и Зуева Дырка, и Сукнёвская протока – все эти любимые рыболовные и охотничьи угодья мы покидали, мы как бы уже прощались с ними, а заодно и друг с другом.
