Впервые в своей жизни он находился на курорте, на настоящем морском курорте, на самом юге, на берегу теплого, синего моря. Он был на «ты» с пальмами, магнолиями и кипарисами, с пароходами и чайками… И вообще многое — не слишком ли? — случалось с ним сейчас впервые в жизни. Жизнь эта была еще очень коротка, однако не для него самого. Это могли знать другие, те, кто мог измерять его жизнь своей, более длинной мерой, а он нет, для него его жизнь была вне всяких сравнений, она была единственной в своем роде, и каждое мгновение этой жизни отмеряло ее сбывшуюся длину, и никто не знал, сколько еще будет впереди новых мгновений и придут ли они вообще. Какая кукушка скажет, долго ли нам назначено жить?
Здесь, на море, он впервые по-настоящему влюбился. Все, что было раньше — одноклассница с тонкими косичками, которая позволяла ему провожать себя домой с катка и на прощание подставляла щеку для поцелуя, невероятно красивая молодая филологиня на первом курсе университета, которой можно было только любоваться издалека, — все это отодвинулось во тьму забвения, представлялось детским и смешным. С этой девушкой он уже гулял по вечернему парку, держал в своей руке ее руку и ломал голову над тем, когда и каким образом можно будет наконец перейти к поцелуям. В свои двадцать лет он был все еще довольно робок и не знал, сколько влекущей силы для юных женских сердец заключали в себе его высокий рост, широкие плечи, серые глаза, дружелюбная улыбка и глубокий, звучный голос.
У девушки была стройная фигура, большие голубые глаза со смелым взглядом и полные, влажно поблескивающие губы. И еще у нее было чудесное, редкое имя: Флора. Как будто и она была частью этой сказочной прекрасной южной природы.
И вот сложилась трудная ситуация — его собственная идея вернулась к нему и ударила обидно и больно, так австралийский бумеранг поражает незадачливого метателя.
— Ребята, — сказал он, — но почему же именно сегодня? Завтра тоже будет день.
Оба его друга по студенческому дому отдыха изобразили величайшее изумление, граничащее с возмущением.
— Но послушай-ка, Мартин Иден, — сказал пепельный блондин Феликс из Тарту, — не ты ли это был собственной персоной, кто с такой страстью настаивал на скорейшем проведении операции «Ай-Петри»?
Иден — его часто называли так. Он и в самом деле очень был внешне похож на известного писателя.
— В любой другой день — да, — сказал он. — Но сегодня вечером я занят.
— Стыдитесь, ваше превосходительство, — сказал Юра, долговязый брюнет из Харькова, который наряду с огненным взглядом обладал еще, как говорят, и хорошо подвешенным языком, что обеспечивало ему немалый успех у прекрасного пола окружающих домов отдыха и санаториев. — В тот самый момент, когда весь коллектив после продолжительных колебаний повернулся наконец лицом к восходящему солнцу и исполнился решимости штурмовать гору Ай-Петри, у вашей милости находятся дела поважнее. Уж если даже такая избалованная жизненными удобствами личность, как ваш покорный слуга, присоединяется к жаждущей приключений студенческой массе, чтобы служить опорой слабейшим, то как же возможно в этом случае, чтобы такое олицетворение сознания долга, как вы, убегало в кусты? Притом являясь само же виновником всего переполоха?
Возразить было нечего. С первого дня своего пребывания на курорте он выступил пропагандистом этой идеи: где-то когда-то он читал, как великолепен вид солнца, появляющегося из-за морского горизонта, особенно если наблюдать с какой-нибудь горной вершины. Сначала никто, включая даже обоих его ближайших товарищей спортсменов, не обращал внимания на его страстные призывы. Тем более не находилось знающего местность проводника — в деревнях жили все больше недавние переселенцы. Затея его постепенно была предана забвению. И вдруг на тебе: все собрались сегодня идти на Ай-Петри, проводник объявился, а он в кусты.
Он задумался. Поглядел на часы. Если сейчас направиться не на волейбольную площадку, а на пляж, чтобы разыскать там Флору и предупредить ее, то, пожалуй, можно будет ради осуществления своей собственной идеи пойти вместе со всеми и полюбоваться солнечным диском, всплывающим из морских глубин, хотя теперь эта возможность не представлялась ему такой уж привлекательной.
— Ну ладно, — сказал он. — Я жертвую личными выгодами, когда дело идет об интересах коллектива.
— Вот это речь не мальчика, а мужа, — сказал пепельный блондин Феликс. — Сбор у входа в столовую, старт в пять часов пополудни. Форма одежды спартанская, с собой иметь собственный провиант; питьевые припасы и перевязочный материал. Венсеремос!
…Он сразу же нашел ее на обычном месте, в стороне от центрального входа с его газетными киосками, лотками газированной воды и купальных принадлежностей, в одном из отдаленных уголков, под высокой отвесной скалой, где галька не так нежна, как повсюду на этом огромном, так называемом золотом пляже.