Старики рассказывали (слышали от своих отцов), что, когда закладывали эту деревню — а было это где-то в начале века, — среди переселенцев оказалось двое Черпалиных. Прибыли они из разных мест, и никакого родства между ними не было. Один был крупный мужик с мясистым лицом, говорил громко, и слова вылетали из его широкого рта какие-то гулкие, увесистые. Звали его Василий Сидорыч, и это тоже звучало солидно. От него и пошло поколение Черпалиных, рослых, могучих.
Другой был юркий старикашка с птичьим лицом, острым носом и рыжеватой клинышком бороденкой. Говорил он дребезжащим голосом, похожим на птичий щебет: «Я-те скажу, вот помяни-те мое слово-те…» Это часто повторяемое «те» звучало как побрякивание жестянки. Старика прозвали Черпачком, и эта кличка прилипла ко всему его потомству.
Федька унаследовал не только внешность от своего пращура, но и беспокойную натуру. Вечно суетился, крутился, как волчок.
В первой бригаде работал он уже три года, однако все еще был самым молодым по возрасту. Среди сверстников своих выделялся озорством, бесшабашностью. Всяких проделок и острот у него был неуемный запас. Мог дико крикнуть спящему товарищу в ухо, спрятать чей-либо сапог, спеть нелицеприятную частушку. К этому уже в бригаде привыкли. Любил Федька рассказывать и небылицы и при этом хлопал длинными белыми ресницами, чтобы не так заметно было его плутовство.
Оживленные высказывания трактористов постепенно улеглись, затихли. Все теперь смотрели в угол — что скажет Федька Черпачок? А он встал растерянный — разве мог ожидать такое? — и вдруг заговорил необычно серьезно:
— Здесь, товарищи, шуткам не место… Но если вы взаправду, по-настоящему… Я вам вот что… Я — комсомолец, мне положено дисциплину соблюдать… Опять же ответственность…
Говорил он нескладно, путано. Но все поняли, что он хотел сказать.
…На расширенное заседание правления Федор Черпалин явился заранее — в белом свитере, в новом костюме. Сидел в заднем ряду необыкновенно подтянутый и серьезный. Приходившие после него косили глазами: Черпачку-то что здесь надо? Когда же завфермой, человек веселого нрава и балагур, проходя мимо Федора, громко сказал: «А-а, вот как, и Федька Черпачок тут!», Федор с достоинством ответил: «Товарищ завфермой, здесь контора, официальное учреждение, и не следует вам называть людей уличной кличкой». От таких слов завфермой оторопел, дернул плечом, хотел было сесть рядом с Федором, но передумал и прошел на два шага дальше.
Была предвесенняя пора. Много важных дел обсуждалось на этом заседании, и оно затянулось надолго. Уже при всеобщей усталости председатель Вальков сказал:
— Коротко еще одно дело. Бригадира из первой тракторной послали мы лечиться. Бригада единогласно назвала своим бригадиром Черпалина Федора Акимовича. Думаю, утвердим эту кандидатуру. Человек он, правда, молодой, но энергичный. К тому же комсомолец.
Члены правления удивленно переглянулись. Кто-то бормотнул что-то невнятное, но проголосовали единогласно.
Мать сердилась, была недовольна, что сына избрали бригадиром. Федор и раньше отличался упрямством и строптивостью, а теперь и совсем сладу с ним не было. Утром перекусит на ходу, хлоп дверью и был таков. И с обедом никак к нему не приноровиться. А ведь у нее тоже своя работа в колхозе. По вечерам стал все позже и позже приходить домой. «И как это родители позволяют своим дочерям до глубокой ночи миловаться с парнями», — ворчала мать, когда Федор тревожил ее сон.
— Знаешь, Федь, женись поскорей. И девчатам спокойней будет, да и я смогу отдохнуть наконец… — сказала она как-то.
— Всему свое время, — буркнул Федор. — А насчет девчат — тут вы, маманя, мимо цели стрельнули. Не знаете, что ли, какая у меня работа теперь? И еще вам скажу, чтоб Федькой больше ни-ни. Нет Федьки. Кончился. И сопляку этому, Вовке, закажите, да крепко, а то отлупцую его, пускай потом не жалуется.
Да, времени для девушек у Федора не было. Каждый вечер то совещание, то инструктаж, то комсомольское… У агронома (он же парторг) масса разных наставлений, указаний — голова пухнет.
Вот сегодня уж наверняка, думал он, обойдется, выпадет свободный вечер. Но дудки! Надо заключить договор соцсоревнования с третьей бригадой. Весь вечер просидели, ломая головы над составлением договора, чтобы соревнование было не пустой формальностью. А Валя? Боже мой! Неужели уже неделя, как не был у нее? А она-то… О чем только, наверное, не думает.
А Валя Родникова и впрямь вся извелась. Может, он в другую влюбился, этот милый дурашливый Федюшка. Что в самом деле произошло? Уже целую неделю нет и нет его! Девушки и молодухи у колодца пересмеиваются: «Федька Черпачок, слыхали, бригадир, хи-хи-хи». Ну и что? Разве из-за этого он не должен больше приходить к ней? Тракторист ли, бригадир ли, да кем бы Федя там ни был, он прежде всего ее любимый, и все тут. И знать она больше ничего не хочет. А его нет и нет. Иногда, когда сердце от тоски будто из груди выскочить хочет, накинет Валя полушалок, выбежит за ворота, но… Безутешная пустота! Затаит свою печаль и грустная вернется в избу.