Первым отвечал Аскер, самый бойкий, самый смышленый среди нас. Вопросы шли всегда в одном и том же порядке. А сколько тебе годков, балакай? Так. А как зовут твоего отца? Так, так. А деда? А отца твоего деда? Очень хорошо! А отца прадеда? Э, молодец! Джигит!.. Аскер отвечал без запинки: он знал своих предков до седьмого колена, а дальше дедушка Сергали уже не спрашивал. Он считал, что из человека, знающего своих предков до седьмого колена, непременно выйдет толк.
Остальные мои сверстники тоже без особых затруднений отвечали на немудреные вопросы дедушки, хотя иные и путались в именах своих пра- и прапрадедов.
До меня очередь доходила после всех, наверное, потому, что я держался сторонкой и страшно волновался, как, впрочем, и потом, когда отвечал на экзаменах, которых в моей жизни было великое множество.
— Ну, а тебя как зовут, Сары-бала?
Видно, среди моих скуластых, чернолицых сверстников я казался дедушке рыжим, потому он и называл меня Сары-балой. Запинаясь, я называл свое имя, так не похожее на имена моих приятелей. Дедушка задумывался, жевал губами, соображая, как бы переделать его на казахский лад. «Керойт, Карро, Керой, Керей… — шептал он, — ага, Кира́».
— А теперь, Кира́, скажи, как зовут твоего отца?
Я называл.
— А дедушку?
И имя дедушки я называл.
— А отца дедушки?
Тут у меня вспыхивали уши, и голова моя невольно опускалась еще ниже. Уже с третьего колена предки мои погружались во мрак неизвестности…
Обласкав нас по очереди, одарив куртом и иримчиком из кармана камзола, дедушка Сергали уходил по своим делам.
В ауле рассказывали, что в молодости ата был лихим джигитом, весельчаком и акыном. И вскоре мы убедились в этом сами.
Как-то по аулу прошел слух, что в нашей школе состоится айтыс — поэтическое состязание акынов области. И вот однажды в школу из интерната перенесли все столы, соорудили сцену, застелили ее коврами. Народу наехало столько, что во всех домах стало тесно. Просторный зал и коридор школы были набиты битком. Мы, мальчишки, еще в обед прокрались в класс и просидели, затаившись под партами, до самого вечера, пока не начался айтыс.
Акыны, человек семь, сидели на сцене полукругом, поджав ноги. Все были одеты ярко и пышно. На коленях акынов лежали красиво отделанные домбры.
Первым выступал седобородый грузный старик. Он вяло пощипывал струны домбры, долго-долго тянул. «О-о-о-о-о-е-е-е-е-е-ай!» Затем, перестав вдруг играть, заговорил что-то быстро и отрывисто, и борода его при этом смешно подрагивала. Когда у него уже кончилось дыхание и он перешел почти на шепот, как-то странно дернул плечом, мотнул головой, набрал побольше воздуха и снова затянул свое бесконечное «Э-э-э-о-о-о-о-ей…» и опять, как бы нехотя, побренчал на домбре. В зале раздались одобрительные выкрики.
Вторым запел еще молодой черноусый акын, сидевший на краю сцены. Он привстал на колени, весь преобразился, сверкнул глазами и запел сразу же во весь голос увлеченно, заразительно, страстно — так весной ярится, клокочет вода у Каменного брода. Зал всколыхнулся, пришел в восторг.
— Уа де!
— Ай, джигит!
— Жаса, жаса! — неслось со всех сторон.
У акына был сильный, звучный голос, да и сам он был красив в своем вдохновении, и мы, мальчишки, решили, что этот певец, несомненно, займет в айтысе первое место.
Дедушка Сергали пел третьим. Он пел совсем не так, как первые акыны, — пел тихо, протяжно. И голос у него был слабый, с хрипотцой. Видимо, для него важным было не само пение, не голос, а слова, смысл того, что он пел. В зале стало тихо, дедушку Сергали зрители не подзадоривали так рьяно, как черноусого акына, а слушали внимательно, напряженно и кивали при этом головами. Нас как-то незаметно оттеснили, мы очутились вдруг у самого прохода и почти не слышали, о чем поет наш ата.
Победил в айтысе дедушка Сергали. Что значит побеждать в айтысе, мы представляли плохо. Мы думали, что побеждает тот, кто не устает при пении и запросто складывает стихи. А оказывается, в поэтическом, словесном состязании побеждают те акыны, которые понимают силу и значение истинного, умного красноречия. Об этом я узнал уже значительно позже.