— Вот это все, что я после себя оставлю. Состояния я никакого не накопил. А жить осталось уже не много… с куцый вершок…
— Ну, что вы, отец…
— Нет, нет, я точно говорю. Скоро уже, скоро, я чую… Здесь написаны два дастана и некоторые мои стихи. Не все, конечно. Кому нужен бред старика? А кое-что, может, и пригодится. Может, почитает кто и скажет: вот так, бывало, говаривал старик Сергали…
Дедушка уронил голову на грудь, зашелся в кашле, потом задышал тяжело, хрипло. Задумался.
Одинокая стрелка на часах незаметно переползла на соседнюю цифру.
— И-и, ал-ла-а… — вздохнула старуха.
Дедушка очнулся.
— Надолго приехал?
— Недельки две, пожалуй, побуду.
— Э, хорошо… Захаживай, кумыс пей, дорогой. Спасибо, что нас, стариков, не забываешь…
Мне стало как-то грустно. Я простился, встал, тихо прикрыл за собой обитую войлоком низенькую дверь.
И вот письмо…
Уходят старики от нас. Нет уже в живых Жайлаубая, Сейтходжи, Нуркана, Абильмажина. И с их уходом все более пусто становится на сердце, вместе с собой забирают они в черные объятия земли и частицу нашей души.
Приеду летом в аул, пройду мимо опустевшего приземистого домика у дороги, постою молча у черного холмика с серым камнем-стояком. А потом пойду по широкой аульной улице, и навстречу мне выйдут из домов юноши, подростки и совсем еще малыши, которых я узнаю лишь по сходству с их отцами. Они учтиво протянут мне обе руки — почтительный салем.
— Здравствуйте, ага!
А иные эдак солидно, врастяжку, ломающимся баском скажут:
— Ассалаумагалейкум!
«Вот, я уже ага этим юношам», — подумаю я и грустно, и радостно улыбнусь. Ага — старший брат или дядя, понимай как хочешь…
— Алейкум салем, мой дорогой. И тебе мир, аул мой!
Они стояли у открытого окна, муж и жена, и смотрели на застывший в утренней прохладе сад, на густо разросшиеся кусты мальвы. Послышались первые отдельные, еще слабые голоса птиц, которые готовились уже песней встретить утреннюю зарю.
Он обнял ее. Она прильнула темной кудрявой головкой к его крепкому плечу. Он старался стряхнуть с себя нахлынувшее вдруг упоительное чувство нереальности и жмурился, глядя в безоблачное небо, простиравшееся над этим тихим островом — домом и садом перед ним. Пустой правый рукав рубашки да едва слышные вздохи и скрип кроватей за тонкой стенкой, где в соседней комнате спала семья эвакуированных, напомнили о том, что война ненасытно и жадно пожирает человеческие жизни.
Он пытался воскресить в своей памяти все, что связывало его с женой, с этой девушкой, на которой он женился два года тому назад, за несколько дней до начала войны. Он вспомнил ее наивные сердечные письма, неделями разыскивавшие его на фронте. Письма эти, столь обнадеживающие, наполняли его гордостью. Думал и о терзавших его порой сомнениях и недоверии к жене. И вот теперь, находясь у себя дома, стоя рядом с женой, он обрел наконец душевный покой.
Солнечный свет озарил верхушки яблонь, усыпанные твердыми ярко-зелеными плодами. Сейчас, в середине июля, зернышки этих зимних яблок были еще белыми, а плод, горьковато-кислый на вкус, мог набить оскомину.
Круглым подбородком жена прижалась к его шее и показала на самый дальний угол сада, где под старыми деревьями, пышные кроны которых тесно сплелись, стоял ветхий сарай.
— Смотри, — сказала она тихо. — Сейчас появятся чижи…
Ничего не понимая, он уставился в небо, голубевшее над двухметровой каменной оградой.
— Нет, не так высоко. Они ведь не умеют летать, — улыбнулась жена.
Внезапно над забором показались взъерошенные головы. Муж сделал быстрое движение в сторону двери, но жена крепко обвила его рукой.
— Оставь, — сказала она сдавленным голосом. — Это же дети. Может быть, изголодавшиеся. И бог весть каким ветром их сюда занесло.
Мальчишки быстро опустошали дерево, а с крыши сарая неслышно спрыгнул еще один, гибкий, как кошка, и снял сверху малыша лет шести.
Карапуз осмотрелся, сделал пару шагов и торопливо поднял с земли два яблока, по одному в каждой руке. От одного он стал жадно откусывать, а другое крепко прижимал к изношенной рубашонке. Большими строгими глазенками посмотрел в сторону открытого окна, в котором раздувались занавески, и начал усердно жевать твердые кислые комочки. Взгляд его то и дело скользил по матово-зеленому яблоку, которое он прижимал к груди. Вдруг карапуз нагнулся, положил яблоко под дерево, пододвинул его на прежнее место и стал с безразличием смотреть по сторонам.
Вскоре старшие мальчишки набили добычей рубашки и штаны и перескочили через забор. Раздался тихий свист. Малыш вздрогнул, бросился бежать, споткнулся, растянулся во весь рост, поднялся и, тихо плача, побежал с разбитыми коленками дальше к забору. Перед ним, как неприступная крепость, возвышалась гладкая стена из глины и кирпича.
Чижей как ветром сдуло. Широко распахнулась дверь. Мужчина с развевающимся пустым правым рукавом поспешил к ребенку. Малыш весь съежился, втянул головенку в плечи, пытаясь прикрыть ее скрещенными худенькими ручонками.